Одиссей стоит на стене фермы в компании Пенелопы и наблюдает, как женщины мятежников разводят костры для готовки и носят воду из ручья.
– Полагаю, – бормочет он, – среди этих женщин нет ваших союзников?
– Может быть, – отвечает Пенелопа. – Но вряд ли я могу отправить на разведку своих служанок, правда?
Женщины на ферме уже не стараются ничего изображать. Они устанавливают регулярную смену караула на стенах, не стараясь скрыть свою численность, а с наступлением ночи одна из самых храбрых спускается со стены по веревке и под прикрытием темноты ползет к лесу, чтобы доставить сообщение, позвать на помощь. Она самая мелкая и быстрая среди женщин – Приена сильно сомневается, что любая группа, даже из двух человек, сможет проскочить незамеченной, пусть и под покровом темноты.
– Отправляйся к Урании, – велит девчонке Пенелопа перед уходом. – Найди Уранию и спроси, добрался ли ее родич до Микен и ответит ли Пилос на наш призыв. Расскажи ей все о нашем положении. Скажи ей… Скажи ей – во имя Одиссея.
Посыльная кивает, размазывая грязь по лицу, рукам, волосам. Сейчас это дикое создание словно сотворено из веток и земли, и, когда Анаит благословляет ее именем своей богини, она в этом вряд ли нуждается, ведь Артемида уже рядом, бок о бок с ней бежит по лесам.
Целый день до осажденных доносится стук топоров и визжание пил. В лесу падают деревья, вздымая тучи листьев, сучья и щепки летят во все стороны. Телемах спрашивает, что это значит. Ему отвечает Приена, и он коротко удивляется тому, что рядом с ним стоит она, а не его отец.
– Они строят еще один таран. И лестницы. А затем атакуют со всех сторон.
Телемах снова оглядывается в поисках отца, но Одиссея здесь нет – он, скорее всего, в доме; спит, наверное, в ожидании нападения. Так что, за неимением лучшего собеседника, он спрашивает воительницу:
– Мы сможем отбить их атаку?
Приена не отвечает.
К ночи осадный таран уже виден со стен фермы. На этот раз они решили сделать для него крышу, защитный козырек, чтобы спрятаться от стрел и камней осажденных. Это требует времени; Одиссей считает, что раньше утра они не начнут. Приена соглашается.
– У вас, греков, есть привычка строить большие сооружения не торопясь.
Исключение из этого правила она припоминает лишь одно – конь, собранный из останков греческого флота. Топорность исполнения придавала ему своеобразную красоту. Может быть, именно поэтому троянцы решили, что это подарок.
– Ты была моим врагом под Троей, – задумчиво произносит Одиссей, и в голосе его слышится намек на сожаление. – Если мы выживем здесь, может это измениться?
– Нет, – отвечает Приена, прямая как стрела. – Даже не будь ты греком, я бы убила тебя за то, что ты сотворил со служанками. Но Пенелопа права – островам нужен царь. И ты – наименее ужасный вариант. С собственной славной историей. Если ты умрешь сейчас, защитить их будет сложнее. – Кивок подбородком в сторону женщин, снующих по двору. – Они – мои солдаты. Я – их командир. Забота – мой долг.
Автоноя наблюдает за этими двумя из угла, в котором складывает камни; Одиссей старательно не смотрит в ее сторону.
В эту ночь женщины не поют.
Лаэрт интересуется у Анаит, не собирается ли та вознести молитвы, погадать на внутренностях или сделать еще что-нибудь подобное. Анаит в ответ сообщает о своей уверенности в том, что гадание в данный момент сообщит им уже известное. Будет битва. Тяжелая. Все они могут погибнуть утром.
– Зачем нужны жрецы, – возмущается старый царь, – если они даже не могут сказать тебе то, что ты хочешь услышать?
Пенелопа сидит рядом с Одиссеем, в тени, подальше от костра, который медленно прогорает, провожая ночь. Их сын спит, свернувшись клубочком, хотя стоит его разбудить, и он будет отрицать, что вообще закрывал глаза. Лаэрт укрыл его плащом, пока никто не видел. Приена дремлет, пристроив голову на колени Теодоре. Теодора сидит, опираясь на стену и полуприкрыв глаза, иногда пробегая пальцами по коротким встрепанным волосам Приены.
Одиссей рассказывает:
– Мы вообще не должны были там останавливаться, но мои люди злились, что им не досталась их доля сокровищ Трои. Я спросил, каких сокровищ: город был в осаде десять лет, его правители давно обменяли все ценное на оружие и зерно – там и брать было нечего, а то, что осталось, присвоили Агамемнон с братом. Итака не настолько сильна, чтобы я мог заставить микенцев выделить нам долю в добыче, чего требовать от меня? Но они навоображали себе различных чудес, прячущихся за теми стенами, а мы их не разубеждали. Десять лет… Нужно дать людям какую-то надежду, цель, которая это все окупит. Не получив желаемого, они, казалось, готовы были взбунтоваться; никто не хотел возвращаться домой с пустыми руками… и поэтому мы напали на киконов на обратном пути. Они были союзниками Приама, и я решил… Слабозащищенные, большая часть их мужчин погибла под Троей, это будет… Мы ошиблись. Я ошибся. Мои люди творили всякое, а я… Они решили, если нет золота, взять женщин… Ты бы хотела услышать, что я остановил их? И поверила бы мне?
Пенелопа качает головой.
