И вот опять царица в ней борется с женщиной, и победить может только одна. Мать, которой следовало бы крикнуть своему сыну: «Телемах, Телемах, мой Телемах! Мой любимый, мой дорогой мальчик, мой прекрасный малыш!» Дочь, которой следовало бы взять Медона за руку и сказать: «Славный Медон, добрый Медон, у меня были разные матери и разные отцы, но таких, как ты, не было. Если бы я могла выбрать, какой отец мне нужен, я бы выбрала тебя. Я и выбрала тебя…»
Как Эос никогда не попросит другого человека расчесать ее волосы, так и Пенелопа потерпела неудачу. Она потерпела неудачу как мать и как дочь. И все, что ей осталось, – быть царицей. И еще, возможно, женой. И лишь это сейчас имеет значение.
Ее рука выскальзывает из рук Медона. Вместо этого она чуть неловко похлопывает его по плечу и, отводя взгляд в сторону, говорит:
– Давненько вы не виделись с Уранией, я думаю? Может быть, тебе стоит навестить ее. У нее есть домик на Кефалонии, в окружении цветущих садов, божественно пахнущих по вечерам; там так мирно! Очень спокойное место. Может быть, на несколько дней? Всего лишь на несколько дней…
А здесь, наверное, Медону следовало бы сказать: «Пенелопа. У меня никогда не было дочери. У меня не было дочери, но, если все идет к концу, если наш мир скоро рухнет, позволь мне остаться рядом с тобой». Такие слова ему следовало бы произнести, но сегодня перед ним стоит не испуганная спартанская царевна, которую он когда-то знал, не робкая новобрачная и не свежеиспеченная мать, заливающаяся слезами. И не просто Пенелопа велит ему уйти, а его царица. Медон не думал, что его сердце может разбиться. И он с удивлением, почти с облегчением осознает, что оно может.
– Моя госпожа, – говорит он и понимает, что не уверен, что следует добавить. Затем: – Моя царица. – Его рука сжимает ее, влага скапливается в уголках стариковских глаз.
Пенелопа сжимает его руку в ответ и тоже не знает, как подобрать слова, чтобы сказать что-то искреннее и важное.
Давайте пока быстро взглянем, что еще в этот момент происходит во дворце, и особенно – с одной конкретной рабыней, о которой поэты скажут потом много хорошего: с Эвриклеей.
Эвриклеи нет на кухнях.
Эвриклеи нет в парадном зале.
Она не несет оливки из кладовых, не толчет зерно, не чистит рыбу, не бранит юных служанок, таскающих воду из колодца.
Ее отсутствие многие не замечают. Просто день их становится чуточку радостнее без ее ядовитого языка и злобных взглядов. Слишком редко мы останавливаемся, чтобы насладиться красивым рассветом, блеском чудесного летнего утра, лаской нежного вечернего ветерка, обращая внимание лишь на бури и ненастья. Вот так и с отсутствием Эвриклеи.
Автоноя – единственная, кто вскоре после того, как солнце достигает зенита, оглядывается вокруг и задается вопросом, куда делась старая служанка. Она шепотом переговаривается об этом с Эос, которая кивает, не отрывая глаз от работы, и отвечает, что нужно молчать и не подавать вида. Все должно идти так, как идет. Не стоит тревожиться о старой служанке.
В темном укромном уголке, где воздух всегда стылый, не тронутый лучами солнца, слышны голоса:
– А что служанки?
– Грязные девки. Блудницы. Все они.
– Невозможно. Она никогда бы не позволила…
– Позволила? Она не может остановить их! Ты же видел, как они ведут себя с женихами. Прикосновения. Улыбки.
Эвриклея никогда не представляла себя никем, кроме рабыни. Ей не дана была свобода мечтать. Кусочек за кусочком жизнелюбие детства покидало ее: не выйти замуж, не стать женой, не быть матерью живого, дышащего младенца, плоть от плоти ее, не растить собственного ребенка, не радоваться мужским прикосновениям, не веселиться в компании незнакомцев, не иметь ничего своего, не носиться свободно по холмам, не состариться в окружении любящей семьи, не любить, не удивляться, не надеяться. Неудивительно, что вскоре единственной ценностью в ее жизни стали запреты. Она привыкла гордиться тем, что она не такая – не мечтательница, не живет надеждой, не веселится, не сочувствует, в этих утратах обретя свою заветную целостность. Заветную для нее, а потому и для всего мира, как она его видит. Так и смертные, и боги пытаются найти смысл в собственном существовании даже после того, как лишатся простейшего сострадания к плачущему младенцу.
Поэты вознесут хвалу Эвриклее, когда будут петь эту легенду. Цари, платящие за песни поэтов, позаботятся об этом.
Мне трудно смотреть на нее, даже когда она не шепчет ядовитые слова в темноту, ведь мне кажется, что иногда она заглядывает в самые тайные уголки моей души.
–
А вечером – пир.
Последний большой пир на Итаке.
Слух, пущенный Полибием и Эвпейтом через своих сыновей, прошел от тех к их приспешникам, от приспешников к юнцам, которым ни за что не стать царями, и потому они готовы угождать любому и всякому, чтобы увеличить свои шансы на жизнь в грядущей заварушке.
