– Я буду сражаться за нее, – произносит она. – Я сделаю это.
Лаэрт рассеянно кивает, ничего не говоря.
Они ждут.
Солнечный диск, размытый и тусклый, взбирается на небосклон.
А в городе у подножия дворца отцы готовят своих сыновей к погребению.
Они не знают, как готовить к нему тела.
Как прощаться.
Какие песни петь.
Когда лить слезы.
Ни одна легенда их к этому не готовила.
Они считают глумлением, непристойностью, кощунством то, что все происходит впопыхах, что так много тел будут погребены вместе так, что у отца не будет возможности узнать своего сына в этих закутанных в саван телах.
И все-таки здесь есть что-то нежное, даже красивое. Приготовлениям не хватало бы искренности, если бы все обряды и ритуалы соблюдались как следует и если бы чужие руки облачали тела их мальчиков в аккуратные, безликие саваны.
Они знают, что должны держаться.
Держаться.
Так д
Они всегда должны держаться.
Одиссей добирается до фермы отца сразу после восхода в сопровождении своего оборванного войска из мальчишек и стариков. Ворота открыты, и в них, скрестив руки на груди, стоит его отец в тунике, едва прикрывающей шишковатые колени. Он надел один из своих лучших нарядов, но не потрудился расчесать растрепанную поредевшую шевелюру, как и вычистить грязь из-под ногтей или вымыть костистые, кривые ступни. Наверное, Одиссею следовало прийти в ужас от того, насколько опустился его отец, – но нет. Как бы ни изменился остров, а это так и осталось неизменным.
– Отец, – начинает он, выступая вперед, чтобы поклониться и произнести хорошую, уместную речь. – Я вернулся из своих…
– Что ты натворил, мальчишка? – рычит Лаэрт. – Что, тьма тебя побери, ты натворил?
Не единожды отмечался тот странный факт, что по небесной обители богов – Олимпу – бродят два бога войны. Не считая мелких ссор из-за того, кто истинная хранительница очага или кто – Аполлон или Артемида – лучший лучник, ни одному аспекту божественной жизни не уделяется столько внимания, как кровавой битве.
Мой брат Арес, по общему мнению, бог кровавой схватки, жестокой бойни и ревущего поля брани. В то время как меня скорее можно встретить в шатре командующего, где продумываются стратегии и разрабатываются планы, или на особо топком поле, когда перед битвой нужно оценить местность, где пройдут тяжело нагруженные воины.
Подобная двойственность отчасти справедлива, конечно, но тут не хватает нескольких важных деталей. Арес тоже нередко стоит за плечом командующего, заявляя: «Посылай всех! Разве они здесь не для того, чтобы умереть?» – и часто, слишком уж часто, его голос заглушает мой собственный. И наоборот, я часто появляюсь на поле боя, поддерживая руку испуганного воина, шепча:
Ведь у меня есть черта, которой мой брат не обладает; я еще и богиня мудрости, а не только войны, и, на мой взгляд, война, как правило, вовсе не мудра. Однако ее можно умело вести, искусно и продуманно спланировать, и мало что доставляет мне большую радость, нежели победа маленького войска под командованием талантливого полководца над многократно превосходящими силами противника. Но в целом слишком мало битв начинается, слишком редко трубят рога по причинам, отличным от глупой гордыни, жадности, мести или страха.
Таким образом, по природе своей я уничтожаю сама себя, и мой брат хохочет, глядя, как цари и князьки развязывают войны из-за мелочной спеси и глупого геройства, а мудрость давно покинула их сердца.
Простота Ареса, его абсолютная жестокость – вот его сила. И богам, и смертным проще иметь дело с простыми, абсолютно понятными вещами.
Однажды я восстала против своего отца, попыталась расколоть небеса – но проиграла. Меня предала другая женщина – та, что была в любимицах у Зевса и потому решила, что жить под его рукой безопаснее, чем осмелиться стать свободной. Ее больше пугали легенды о Зевсе: о его неиссякаемой силе, о его могучей ярости, – чем вдохновляли нашептываемые мной истории о свободе, переменах, неизведанных и новых вещах. А будучи повержена, я стояла на коленях перед отцом, хныча и приговаривая «да, папа» и «конечно, папа», и все остальное, что требовалось, чтобы выжить.
Мудрость не мстительна, а вот война – зачастую да.
– Папочка все еще любит тебя? – спросил Арес, когда наш мятеж был подавлен и от ярости Зевса пылали небеса. – Ты забралась к нему на коленки, чтобы сказать
Конечно, мне пришлось делать и такое. И Аресу, и Зевсу нравится видеть врага униженным, закованным в цепи; для них это слаще божественной амброзии.
