Пусть сейчас его нет, но Одиссей еще вернется.
– Он всего лишь человек! – рявкает Эвпейт, отворачиваясь от луны, словно даже ее тусклый свет для него непереносим. – Просто убийца в бегах.
Его воины и слуги смотрят на трупы своих товарищей, друзей, братьев и родичей, уложенные на пропитанной кровью земле, и сомневаются, что эти слова – правда.
– Он, должно быть, отправится к своему отцу, – бормочет Полибий. – Или в храм Афины.
Эвпейт коротко кивает.
– Мы похороним наших сыновей сегодня, – заявляет он, хотя он больше никогда и не взглянет в лицо своему сыну и не произнесет имя Антиноя, пока владеет собой. – А завтра мы убьем Одиссея.
В храме Артемиды собираются женщины.
Пенелопа пришла сюда, прежде чем отправиться к Лаэрту. Она обращается к женщинам в свете факелов. Говорит: «Вы должны остаться здесь. Покидать этот храм небезопасно».
Ее служанки – те, что остались в живых, – переглядываются.
Феба плакала не переставая, пока Анаит не дала ей что-то выпить.
Эвринома все время забывает, что собиралась сказать.
Некоторые попытались смыть кровь с одежды; кому-то дали чистые грубые туники женщины, собравшиеся здесь. Кровавые пятна лучше всего отстирываются в холодной воде, но, если кровь успела засохнуть, бурый цвет въедается в ткань.
Некоторые из служанок держат ножи и луки. Они не знают, как их использовать, но другие женщины – тайные стражи леса, невоспетые вдовы и матери – все равно одолжили им свое оружие. С ним женщины из дворца чувствуют себя спокойнее, сильнее. Просто помня о ноже, некоторые из них возвращают себе присутствие духа; так им проще собраться с мыслями. Как часто говорит Приена, собраться с мыслями легко, когда думаешь о том, как избежать драки, которая может привести к смерти, а не о том, как избежать самой смерти, не имея других вариантов.
Из толпы женщин выходит Автоноя.
– Я пойду с тобой на ферму Лаэрта, – говорит она.
– Нет, – отвечает Пенелопа. – В этом нет нужды.
– Я пойду с тобой, – повторяет Автоноя. – И, если Одиссей косо посмотрит на тебя, не так заговорит с тобой, тронет тебя или любую другую женщину там, я перережу ему горло во сне. Клянусь в этом.
Автоноя всегда грезила властью – пусть даже той ее малостью, что доступна женщине-рабыне. И, как царица кухонь, доверенное лицо хозяйки дома, хранительница секретов, мастерица управлять мужчинами и придумывать тайные планы, она ею обладала. Пусть это были лишь жалкие крохи, но для той, которой никогда не светил большой кусок пирога, и они были настоящим пиршеством.
Сейчас эта власть исчезла. Одиссей с Телемахом забрали ее. И теперь, сжимая свой нож, она представляет, как проводит острием по беззащитной шее спящего царя Итаки. Она не знает, способна ли на это. Лишь надеется, что способна.
Само собой, Пенелопа видит это и понимает, что в таком состоянии девушку не стоит брать с собой на ферму, и без того небольшую, которая к тому же, вероятно, подвергнется осаде. И все равно она чувствует, как слабеют колени от благодарности, как руки рвутся обнять Автоною, как хочется уткнуться лицом в ее волосы и шептать:
Анаит говорит:
– Оставшиеся женщины получат убежище в храме.
И поскольку защита храма не всегда спасает от святотатцев, Приена добавляет:
– Мы позаботимся об их безопасности.
Большинство богов оскорбила бы сама мысль о том, что для защиты их святилищ требуются стрелы смертных.
Артемида не из таких. Я оглядываюсь в поисках ее божественного света, легчайших следов ее присутствия, но не вижу их. Однако, в отличие от моего братца Ареса, это вовсе не значит, что охотницы здесь нет.
Пока Пенелопа с Автоноей собираются с духом, чтобы преодолеть небольшое расстояние до фермы Лаэрта, Приена тихонько подходит к утомленной царице.
– Женщины готовы сражаться, – говорит она, – но я все еще не знаю, кто наш враг. Мы будем сражаться с Эвпейтом и Полибием… или с Одиссеем?
– Я уверена, скоро все станет ясно, – вздыхает Пенелопа. – В ближайшее время.
– Мы можем защищать стены, оборонять ферму лучше, чем храм…
– Не сейчас. Не сейчас. Я попросила Уранию послать весть в Микены, Электре. Если весть уже достигла ее ушей, тогда, возможно… Посмотрим.
– Я провожу вас до фермы, – заявляет Приена не терпящим возражений тоном.
Ферма Лаэрта, отца Одиссея, когда-то была совершенно непритязательным скромным строением, спрятавшимся глубоко в холмах острова, где старик держал несколько свиней и пару дурного нрава козлов, а также выращивал скудный урожай не особо приятных на вкус оливок. Лаэрт считал, что этого вполне достаточно – трудов ему хватало, чтобы не чувствовать себя старым бездельником, но вместе с тем он всегда мог позволить себе подремать, пока кто-нибудь другой делает за него грязную работу. Это наилучшим образом подходило бывшему искателю приключений.
