С тех пор я притушила свой свет, хранила безмятежность и спокойствие на лице. Иногда я даже благодарна за урок, полученный после поражения, ведь мне жестоко продемонстрировали пределы моей силы, не соответствующие моим честолюбивым замыслам. Я узнала, что одной лишь силой богов не победить, не разорвать небеса надвое и не сотрясти мир криком:
Моим замыслам, так жестоко разрушенным, предстояло стать тише, незаметнее и жестче.
И потому мой взор привлекла Итака.
Люди Одиссея охраняют стены фермы Лаэрта.
Стены высоки, но не чрезмерно, опоясаны изнутри помостом, на котором могут разместиться защитники. В планах было сделать перила вокруг него, но работникам не хватило времени закончить, и теперь огромное количество инструмента и толстых бревен свалены кучей у восточной стены, готовые к использованию. В северной стене расположились приземистые ворота, сквозь чьи квадратные челюсти должны проходить посетители, а стены по бокам и над ними, хоть и невысокие, по крайней мере, крепки, и любого врага, пожелавшего пройти тут, можно загнать на крошечную площадку перед ними и убить.
Окружает эти стены ров. Земля из него стала основой для стены, добавляя высоты этому довольно скромному препятствию. Лаэрт им очень гордится: он считает, что хороший защитный ров – это лучшее, что может потребоваться любому полководцу или царю, и, в общем-то, он прав. Ров достаточно глубок, чтобы, упав туда, вывихнуть или сломать ногу, а оказавшись в нем, далеко не сразу выбраться с другой стороны, и все это время маячить над его краем, являясь превосходной мишенью.
– Отличный ров! – заявил Лаэрт, когда женщины, присланные Пенелопой перестраивать ферму, копали его под палящим солнцем. – Дайте мне ров, второй ров и, может быть, какой-нибудь частокол – и обещаю, что следующий гад сдастся, а я не успею даже разогреться!
Лаэрт не будет играть главную роль в этой истории, которую я сплетаю из жизни его сына. И это не потому, что он, пусть и в моей собственной странной манере, не любим мной.
Земля вокруг фермы была расчищена под посев зерна и обработана Отонией и двумя бывшими рабами, иногда плавившими олово в своей убогой мастерской на границе маленького владения Лаэрта. За фермой тянутся низкорослые неряшливые леса Итаки, редеющие на востоке, сменяясь цепляющимся за лодыжки кустарником и колючками, а затем островками угрюмой зелени, неохотно пробивающейся сквозь камни и скудную почву, и густеющие на западе, где ряды черных стволов скрывают изгиб холма, спускающегося в укромную долину, где притаился храм Артемиды. Сама ферма возвышается над всем этим, и в ясные дни, взобравшись на защитную стену, можно увидеть блеск моря и с востока, и с запада. Лаэрта вид не особо интересует. Однако ему нравится, что люди, приходящие навестить его, добираются чуть запыхавшиеся на крутом склоне; он наслаждается, глядя, как стараются другие ради счастья видеть его.
Под защитой стен – дом. Он слишком велик для одного человека со служанкой и весьма скромен для того, кто когда-то был царем. В нем четыре отличных спальни. «Одна для меня, одна для тебя, одна для внука, одна для Одиссея!» – объяснил Лаэрт своей невестке, которая по меньшей мере была благодарна за предположение, что она не будет делить комнату со своим давно отсутствующим мужем. На деле маленькая комната занята Отонией, поскольку, несмотря на размер, она на южной стороне дома, вдалеке от свинарника. Кухня превратилась в самую впечатляющую часть фермы после того, как Отония намекнула, что ей для работы не помешало бы чуть больше места и солнечного света по утрам, и Лаэрт, который ни за что бы не признался в привязанности к кому бы то ни было, не говоря уже о преданной служанке, повернулся к Пенелопе и рявкнул: «И большую кухню, с большими окнами и крепкими ставнями, забитую травами и хорошим – хорошим – вином!» Колодец прямо у входа на кухню; Отония, в конце концов, уже слишком стара, чтобы носить тяжести дальше нескольких шагов, особенно с ее спиной. Никто не осмелился спросить у Лаэрта, не нужна ли ему помощь женщины помоложе – такой вопрос был бы настоящим святотатством.
В общем, это приземистое, но в меру укрепленное сооружение. Сотня воинов, вооруженных копьями и решимостью, отлично защитили бы стены и выдержали осаду умеренно превосходящих вражеских сил. Хотя им пришлось бы разбить палатки по всему двору, чтобы найти место для сна, и было бы тесновато, зато небольшие размеры фермы значительно сократят любой разрыв в численности с превосходящими силами врага, так что, думаю, сто, а может быть, даже восемьдесят человек могли бы успешно отбивать все атаки, кроме самых коварных, пока не иссякли бы запасы продовольствия.
Вот только у Одиссея их всего двадцать.
