– Отец… – снова начинает Телемах, и на этот раз что-то в голосе сына вызывает у Одиссея неподдельное раздражение. Тон у парня одновременно просительный и напыщенный – как у голодной собаки, скулящей перед тем, как укусить.
– Твоя мать права, – резко заявляет Одиссей, и Телемах отшатывается. Он пытается смягчить голос, вспомнить, что парень рос без отца, в доме, наводненном чужаками, и только что яростно убивал людей, которые – насколько вспоминается сейчас Одиссею – были, судя по всему, не способны ударить в ответ. – Отцы этих мужчин не смирятся с тем, что здесь случилось. Они соберут воинов и пойдут на дворец, а нас слишком мало, чтобы удержать его.
– Но ты здесь. Ты же…
– Я побеждаю головой, парень. Эти стены слишком длинны для защиты. Сражаясь против настоящих воинов, хорошо вооруженных и подготовленных, мы окажемся в меньшинстве.
– Ты не можешь… Ты же Одиссей! Это…
– Пенелопа упоминала о ферме твоего деда. Сказала, у нее есть стены. Это правда?
– Что? То есть… Когда я уплыл, ее перестраивали, да, был разговор о стенах и…
– Что за стены? Достаточно высокие, чтобы было трудно взобраться? Там есть ворота?
– Я не знаю. Дед хотел ворота, но я уплыл до того, как работа началась.
Резкий кивок. Одиссей помнит это ощущение власти, пусть и смутно, с далеких времен. Командовать людьми. Это старая привычка и, оказывается, нисколько не забытая.
– Мы пойдем туда. Возможно, у моего отца получится разделить наших врагов. Когда-то он дружил с некоторыми из отцов женихов и, пожалуй, сумеет с ними договориться. Как только разберемся с телами, уходим тайной тропой на утесе, которой воспользовалась твоя мать.
– Значит, мама…
– Ушла.
– Она оставила тебя?
Телемаху не хочется говорить это, он никак не может решиться произнести эти слова, но, наверное, – скорее всего – это означает, что его мать – лицемерная блудница, как он всегда и боялся. Он видел, что Орест сделал с Клитемнестрой, как уверенно держал меч, и пусть Телемах – хороший человек и не хочет убивать мать, но если она опорочила имя его отца, тогда… Что ж, тогда… Сыну Одиссея не пристало быть слабее сына Агамемнона, правда?
Одиссей смотрит на своего сына, замечает страдание на его лице и не может понять, чем оно вызвано. Когда он в последний раз видел Телемаха, тот был младенцем, которого гонец Агамемнона положил перед плугом, чтобы раскрыть хитрость царя Итаки. В распоряжении Одиссея лишь догадки о детстве сына и общее представление о том, каким он хотел бы его видеть, и никаких фактов, опираясь на которые можно было бы составить реальное мнение. Он видит сына таким, каким хотел бы его видеть, и еще некоторое время будет подстраивать увиденное собственными глазами под желаемое сердцем. Он знает, что как отец имеет право требовать уважения, отдавать приказы, обнять сына и сказать: «А теперь послушай меня…» Но также в глубине души понимает, что, честно говоря, он не заслужил того, на что сейчас претендует.
Он кладет руку на плечо Телемаха.
Должно было получиться трогательно, словно между отцом и сыном снова возник мостик взаимопонимания. На деле это ужасно неловко, и я в очередной раз радуюсь, что поэтов, которые будут петь об этом, здесь нет.
– Пенелопа… Твоя мать понимала, что это место защитить не получится. Мне… нам… Нам с ней требуется время. – И тут Одиссей понимает, что уже стар. Он стар. Но не осмеливается показать это своему сыну. – Может быть… То, как все сложилось…
Он качает головой. Отворачивается от рядов мертвых тел, от написанного на лице сына страдания, замешательства, недоверия.
– Сообщи, когда все будет сделано. Отступаем, как только стемнеет.
И вот когда исчезает последний луч солнца…
Стук в ворота, грохот, принесли лестницы, появился таран… Бум!
Ворота во дворец Одиссея распахиваются, и люди врываются во двор. Многие вооружены, особенно рабы, слуги отцов женихов и те, чей меч можно купить. Они сразу же отшатываются, но не из-за атаки врагов, а из-за смрада разложения, заполняющего двор. Тела женихов лежат ровными рядами, их руки скрещены, а глаза закрыты. Каждое лицо изучают при свете масляных ламп, но даже отцы с трудом узнают в этих восковых масках своих загубленных наследников.
Некоторые с рыданиями бросаются на грудь убитых детей.
Некоторые молят о прощении.
«Прости меня, мой мальчик, мой мальчик, прости меня! Я заставил тебя прийти сюда, я заставил, это все я, моя гордость, моя гордость и спесь, прости меня!..»
А вот Эвпейт поднимает рыдающих отцов на ноги, не потрудившись даже отыскать тело Антиноя.
– Виноваты не мы, – заявляет он, уставившись вдаль. – Виновник – Одиссей.
Мужчины тут же принимаются обыскивать дворец, с боевым кличем выламывая двери.
Но никого не находят. Ни следа жизни, не считая потеков крови, которые служанкам не удалось отскрести с каменных полов.
И вскоре обыск замедляется: теперь они с любопытством идут по незнакомым залам, при свете масляных ламп изучая фрески и заглядывая в открытые комнаты. Некоторые предлагают все поджечь, спалить дворец дотла, но никто так и не решается. Запах смерти со двора служит напоминанием, предупреждением, угрозой.
