Одиссей выбирает очередной кусок с тарелки, с удивлением отмечая отличный, несмотря на простоту, вкус еды и то, как скучал он по знакомой теплоте на языке, но сомневается, что уместно будет сказать об этом. Ему непривычно подбирать слова. Он чувствует себя неполноценным, словно бы уменьшившимся, сидя в доме своего отца. И понимание этого заставляет его сердиться. Гнев – плохой помощник, и все же он здесь: застыл комом в горле, перекрыв путь остроумию.
Я легонько похлопываю его по плечу.
Лаэрт, не обращающий особого внимания на присутствие что смертных, что богов, вздыхает и задумчиво цыкает.
– Может быть, удастся отговорить Полибия. Он всегда был разумнее, чем кажется на первый взгляд. А вот Эвпейт… Он хитер. Убит его сын. – Еще один вздох. – Это уладить будет непросто.
Пенелопа сидит не шевелясь.
Одиссей разглядывает свою тарелку.
– Что ж! – От звонкого хлопка, с которым сошлись ладони Лаэрта, оба его собеседника подскакивают в креслах. – Ты наверняка разберешься с этим; дай знать, как закончишь!
С неожиданной для его лет энергией он вскакивает на ноги, проносится по комнате и исчезает, волной распространяя запах пота и желание избежать дальнейшего разговора. Одиссей озадачен. Он приготовился к долгому рассказу – о своей храбрости и героическом самопожертвовании, об отчаянных приключениях и жестоком предательстве. Он потренировался при дворе царя Алкиноя и его жены и там получил очень хороший отклик. Его собственный отец мог хотя бы остаться и выслушать…
Но нет. Лаэрт исчез. Похоже, Лаэрту нет до всего этого особого дела.
На лице Пенелопы, всего на мгновение, мелькает некое выражение – обиды от предательства, страха от ухода Лаэрта, – но исчезает, толком не появившись.
Остаются лишь Пенелопа с Одиссеем.
– Мать моего мужа мертва, – произносит Пенелопа наконец. – Антиклея. Она умерла от горя, от тоски по своему пропавшему сыну.
– Я знаю, – отвечает Одиссей. – Мы с ней встретились в подземном мире.
Пенелопа фыркает.
Это отвратительный, жестокий звук.
Одиссей вздрагивает, но понимает, что его инстинктивная реакция – ударить, наброситься, обжечь резким словом, которое часто ранит сильнее меча, – кажется нелепой и бессмысленной.
Он разглядывает еду в своей тарелке.
Пенелопа на свою даже не смотрит. Почему-то прием пищи в его присутствии кажется ей чем-то гадким, бесчеловечным, предательским.
– Телемах… – начинает Одиссей и снова не находит слов.
Пенелопа ждет. У нее в запасе множество слов о Телемахе, но будь она проклята, если сейчас подскажет их этому мужчине.
– Я понимаю, что не так уж много слышал о тебе за все эти годы, – наконец выдает Одиссей. – Не считая того, что ты здесь и ждешь.
– Но ведь этим все сказано, разве нет?
– Правда? На острове, судя по всему… безопасно. В гавани кипит торговля, такого оживления я прежде не видел. Трудно представить, что все это было…
Взмах рукой. Попытка жестом обозначить то, что словами не опишешь. То, что повисло в воздухе, обжигая стыдом.
– Что это было легко? – подсказывает Пенелопа. – Просто? Мой муж оставил мне совет из трех старцев, для того чтобы править островами в его отсутствие. Трое старцев, по возрасту не понадобившиеся под Троей, в ответе за все царство. И конечно, не может быть никаких сомнений, что, когда пираты осаждали наши берега, когда захватчики угоняли в рабство наших людей, когда сам Менелай едва не захватил наши земли, именно они с готовностью бросились защищать меня и моего ребенка.
В этот момент сердце Одиссея замерло на краю.
И сердце Пенелопы тоже.
Подобный момент наступил, когда Агамемнон увидел Клитемнестру. В тот момент он мог нанести удар или раскаяться. В тот момент она могла проявить сочувствие или лишиться надежды. Меч качнулся, жребий был брошен. Теперь они оба блуждают по серым подземным полям, выкрикивая забытые слова в равнодушный туман.
Одиссею хочется сомкнуть руки на горле жены.
В голове его ревет:
