Он поднял их и показал мне. В его руке были обычные камни — я забрал их у него, трудно было поверить, что минуту назад они обладали магической силой.
Я перевел взгляд с камней на Финна, он казался чудовищно усталым и обессилевшим. И было в его глазах что-то странное, что — я не мог понять.
— Ты заснешь, — он нахмурился в размышлении. — Боги даруют тебе сон.
— А ты? — отрывисто спросил я.
— Что дадут боги мне — это только мое дело, — его потемневшие глаза были устремлены к небу.
Я подумал, что Финн чего-то недоговаривает. Но он молчал, и я не стал расспрашивать — просто взялся свободной рукой за рукоять меча, пальцы сомкнулись на окровавленном золоте. Но я твердо знал, вытаскивая меч из земли, что не стану просить Роуэна смыть с него эту кровь.
— Камни, — пробормотал Финн и пошел прочь, сопровождаемый Сторром.
Я разжал руку и посмотрел на камни. Просто пять гладких камешков, ничего больше. Но я не стал выбрасывать их.
Утром Роуэн поднял знамя на древке из ясеневой древесины. Вокруг знамени клубился туман. Капли росы стекали по древку на влажную землю — как этой ночью стекала по клинку моя кровь. Знамя висело неподвижно — алое полотнище с дремлющим в его складках черным львом Хомейны, выпустившим когти и скалящим клыки, поджидающим добычу.
Роуэн вонзил древко в землю. Оно с трудом входило в неподатливую влажную почву, но, наконец, воин отнял руки, убедившись, что знамя стоит прочно.
По рядам войска прокатилась волна приветственных криков. По рядам хомэйнского войска: Чэйсули хранили молчание. Они стояли за моей спиной, отдельно от хомэйнов, а вместо знамен и гербов рядом с каждым из них или на плече у каждого был лиир.
Радость предстоящего сражения и нетерпение мешались в моей душе со страхом. Привкус страха я чувствовал перед каждым боем, сколько бы их не было.
Я сидел в седле — в кольчуге, с мечом на поясе — и сознавал, что боюсь. Но знал и то, что этот страх будет гнать меня вперед в стремлении преодолеть его, и я молил о том, чтобы это помогло мне одолеть и врагов.
Я повернулся к своему войску. Войско Беллэма ждало нас на равнине — в свете восходящего солнца сияло оружие и доспехи. Они были слишком далеко, чтобы можно было как следует разглядеть их — просто множество людей, готовых к бою.
Тысячи против тысяч.
Я повернулся к своему войску и оглядел его. Людская волна, захлестнувшая холм. В отличии от армии Беллэма не каждый из моих воинов мог похвастаться кожаным доспехом или кольчугой. У многих были только кожаные наручи, поножи и кожаные туники. Кое-где поблескивали нагрудные пластины, были воины и в кольчугах с усилением на груди и плечах, но большинство — в простой шерстяной одежде: ничего другого у них не было — и все же они стремились в бой. Моя армия выглядела не так роскошно, как легионы Беллэма в шелковых туниках, но целеустремленности и мужества это у нас не отнимало.
Я вытащил меч из ножен, медленно поднял его — рука, покрытая следами старых шрамов, охватила клинок у острия. Я поднял меч рукоятью вверх, и рубин вспыхнул огнем восходящего солнца:
— Скальте клыки! Выпускайте когти! И пусть рычит Лев!
Солнце садилось. Поле было алым, оранжевым, золотым, но я не знал, что более красит его в алый цвет — кровь заката или людская кровь.
Земля была влажной, сухая трава вытоптана и вырвана клочьями, но я не сразу поднялся с колен. Я остался стоять так, опираясь на вонзенный в землю передо мной меч и глядя в Око Мухаара. Может, этот огромный рубин окрасил все вокруг в цвета крови…
Но я знал, что это не так, что поле действительно залито кровью — алой и уже черной, стылой: цвета смерти. И стервятники кружили над полем в извечном танце смерти с победными криками — победителями были они, люди проиграли. И крики их мучительным звоном отдавались в моей гудящей голове.
Силы оставили меня. Я дрожал от слабости и усталости, проникавшей в меня до костей, и кровь моя была — холодна, как вода. Ничего не осталось во мне, кроме отстраненного осознания, что все кончено, а я еще жив.
Позади раздался шорох шагов. Я резко обернулся, подняв меч, нацеленный человеку в грудь.
Он стоял вне пределов досягаемости, и все же достаточно близко для того, чтобы я мог достать его, сделав длинный выпад — если бы у меня еще оставались на это силы. Но в этом не было необходимости:
Финн не был врагом.
Клинок опустился к земле. Я облизнул губы, покрытые запекшейся кровавой коркой и подумал о глотке вина. А лучше — воды, чтобы остудить пересохшее горящее горло. Мой голос прозвучал глухо и безжизненно — похоже, я сорвал его в бою. Тень голоса. Тень звука.
— Кончено, — тихо молвил Финн.
— Я знаю, — я сглотнул и попытался говорить без рожденной слабостью дрожи, — Я знаю это.
— Но почему же тогда ты стоишь тут на коленях, словно молишься этому лахлэновому Всеотцу?
— Может, так оно и есть…
