Волк единожды обошел круг. Я видел янтарный блеск его глаз. Финн бросил на него короткий взгляд — рассеянная отстраненность, без слов сказавшая мне, что он говорит с лиир. Хотел бы я знать, что было сказано между ними…
Ночь была прохладной. Ветер нес пыль, песок набился мне в бороду. Я поднес руку к губам, намереваясь вытереть их, но Финн сделал какой-то странный жест я никогда не видел такого — и я замер. Я взглянул в небо, как и он — и увидел звездный венец.
Пять звезд, образовывавших круг. как ожерелье, обвивающее шею женщины. За миг до этого они были одними из тысяч, сейчас же — словно отделены ото всех.
Финн снова коснулся каждого из камней. Потом прижал к земле ладонь, словно благословляя — или ища благословения, и положил другую руку себе на сердце.
— Доверься мне.
Я понял, что на этот раз он обращается ко мне, и на мгновение задумался над ответом. Его неподвижность пробудила во мне неясные смутные сомнения.
— Разве я когда-то не доверял тебе?
— Доверься мне, — его глаза были средоточием ночной тьмы.
Я попытался одолеть странное предчувствие:
— Да будет так. Моя жизнь в твоих руках. Он не улыбнулся:
— Твоя жизнь всегда была в моих руках. Но теперь боги доверили мне иное…
На минуту он закрыл глаза. В звездном свете его лицо было похоже на лик древнего изваяния — застывшее, белое, прочерченное глубокими тенями. Лицо, в котором, кажется, не осталось ничего человеческого. Призрак ночи.
— Ты знаешь, что нам предстоит завтра, — его взгляд остановился на моем лице, — и знаешь, сколь велика опасность. Ты, конечно же, также знаешь, что, если мы будем побеждены, и Хомейна останется под властью Беллэма, это будет означать конец для Чэйсули.
— Хомэйны…
— Я не говорю о хомэйнах, — голос Финна шел словно издалека. — Сейчас речь лишь о Чэйсули и о тех богах, что создали это место. На хомэйнов у нас нет времени.
— Но я — хомэйн…
— Ты — часть нашего Пророчества, — на мгновение по его лицу скользнула знакомая ироническая усмешка. — Не сомневаюсь, ты предпочел бы, чтобы все было по-другому — если бы мог выбирать, я тоже. Но выбора нет, Кэриллон. Если ты умрешь завтра — если будешь убит в битвах с Беллэмом — с тобой умрет и Хомейна, и Чэйсули.
Я почувствовал, как моя душа сжимается в трепещущий комок:
— Финн… ты возложил тяжкую ношу на мои плечи. Ты хочешь, чтобы я рухнул под ее тяжестью?
— Ты Мухаар, — мягко сказал он, — Такова твоя судьба.
Я передернул плечами, чувствуя себя до крайности неуютно:
— Чего же ты от меня хочешь? Заключить сделку с богами? Согласен, скажи только, как! Финн остался серьезен:
— Не сделку. Боги не заключают сделок с людьми. Они предлагают, люди соглашаются — или отказываются. И отказываются слишком часто, — он поднялся с земли, опираясь на руку: в звездном свете блеснула золотая серьга. — То, что я скажу тебе в эту ночь, пришлось бы не по вкусу многим — особенно королям. Но я все же скажу тебе — потому, что мы слишком многое делили с тобой… и потому, что это может кое-что изменить.
Я медленно и глубоко вздохнул. Финн — перестал быть собой. Тому, чем он стал, я не знал имени.
— Тогда говори.
— Этот меч, — он коротко указал рукой, — меч, который ты держишь, был сделан Чэйсули — Хэйлом, моим жехааном. Говорилось, что он делает этот меч для Мухаара, но мы в Обители знали другое, — его лицо было сурово и торжественно. Он не для Шейна, хотя Шейн и носил его. Не для тебя, хотя он перешел к тебе, как к наследнику Шейна. Для Мухаара, верно… но для Мухаара-Чэйсули, не для хомэйна.
— Что-то вроде этого я слышал и раньше, — мрачно сказал я. — Эти же слова
— или похожие — часто повторял Дункан.
— Ты сражаешься за спасение Хомейны, — продолжал Финн. — Мы тоже сражаемся за это — но и за то, чтобы выжить, сохранив наши обычаи и наш образ жизни.
Таково Пророчество, Кэриллон. Я знаю… — он поднял руку, предупреждая мою попытку заговорить, — Я знаю, ты не задумываешься об этом. Но об этом думаю я.
Как и все те, кто связан узами лиир, — его взгляд остановился на Сторре, казавшемся в ночном сумраке статуей, высеченной из темного камня.
— Это правда, Кэриллон. Придет день, и человек, в котором сольется кровь всех племен, объединит в мире четыре враждующих государства и два народа чародеев, — он улыбнулся, — Похоже, это твое проклятье, сколь можно судить по выражению твоего лица.
— К чему ты ведешь? — его неторопливая манера разговора начинала раздражать меня, — Как связано Пророчество с этим вот мечом?
— Меч был откован для другого. Хэйл знал это, когда брал для него небесный камень. И предсказание начертано здесь, — его пальцы пробежали по рунной вязи на клинке. — С того часа, как он был откован, меч Чэйсули ждет того, кому он предназначен. Это не ты — и все же ты пойдешь в бой с этим мечом.
Я не сумел подавить раздражения:
— При попустительстве Чэйсули? Что, опять дошло до этого?
— Никакого попустительства, — ответил он, — Ты хорошо служил этому клинку, и он хранил твою жизнь, но придет время отдать его в другие руки.
— В руки моего сына, — твердо сказал я. — То, что есть у меня, должно перейти к моему сыну. По праву наследования.
