— Я цел, но, возможно, заражён. Госпожа моя, поскольку мы опоздали, катормарский мор успел перебраться через озеро! — собравшись с мыслями, заговорил Сирли. — Люди, которые должны были везти нас на северный берег, уже мертвы, а я слишком поздно понял, отчего они умерли! Госпожа моя, боюсь, мне не удастся исполнить взятые обязательства.
Кельвин бросил на землю увесистый кошель.
— Поместите его в огонь, ткань сгорит, а золото отчистится. Суммы хватит, чтобы пересечь весь Сорш в обратном направлении и нанять корабль до Ур-Лагаша. Вам нужно спешить, вскоре мор покатится по всему югу, люди будут умирать сотнями тысяч, так что прошу, не мешкайте!
— Но стойте же! — взмолилась дева. — Возможно, вы не больны! Три дня должно минуть…
— Три дня — это слишком долго, когда смерть наступает на пятки! — взорвался он. — Неужели это непонятно?! Пегая кобыла[42] доскакала до Алукки, озёрные флоты её не сдержат, весь север уже, должно быть, лихорадит! Там гибель! Неожиданные каверзы появляются на вашем пути, госпожа моя! Каждый шаг приходится делать, превозмогая, будто… будто… — То, что рвалось из него, нарушало все немногочисленные принципы, которые Кельвин Сирли чтил в своей жизни, но теперь, воображая, будто чувствует заразу, растекавшуюся по венам, он не сдерживал себя: — Сама судьба не желает, чтобы вы совершили своё паломничество! Мне следовало наложить вето на ваш заказ, чтобы никто не помогал вам в этом самоубийственном походе! Вы умрёте там!
Слова ударили Самшит как пощёчина.
— Но тогда почему вы взялись, господин Сирли?
Ветер передал ему слова жрицы, хотя они прозвучали очень тихо, и наёмнику показалось, что он уловил аромат её прекрасной тёмной кожи, тонкий и очищающий от скверны. Только показалось. Кельвин подумал в невыносимой тоске и муке, что, возможно, сейчас, в этот самый миг, он видел Самшит в последний раз.
— Тогда вы были только прекрасной незнакомкой. Теперь я знаю вас немного лучше и моё битое временем сердце разрывается от мысли, что вас настигнет такая мучительная и недостойная смерть. Умоляю, возвращайтесь домой.
Он ушёл, не разбирая пути, желая найти место в диком краю, где сможет умереть без свидетелей, если таков будет его жребий. Без всплеска, словно призрак, из вод вышел Маргу. Он едва успел поймать брошенную турмалиновую пуговицу.
— Сообщишь командованию, что случилось, пусть вернут нанимателю деньги. Что до моих сбережений, завещаю их сыну Гелантэ. Я не желал его прихода в этот мир, но он не виноват в том, что вышел из чрева глупой, эгоистичной женщины.
«Ты не умрёшь».
Кельвин усмехнулся:
— Отец сказал мне однажды: «Не грусти, Двенадцатый, в конце любого пути ждёт смерть, так что смысла бороться нет». Старик был прав, клянусь кишками, но позже я решил, что никому не позволю выбирать мою смерть. А спустя без малого тридцать лет оказалось, что нет, позволю, — эта в рот тыканая зараза, язви её душу, решит, буду ли я жить, а если нет, то одарит меня долгим и незабываемым путешествием к могиле! Знаешь, чего я хочу сейчас?
Орк покачал головой.
— Раскроить себе череп о камень! И как знать, может у меня хватит сил на это, когда появятся первые пятна! Плыви ты тоже, никому не ведомо, как ваш брат переносит скачку на пегой кобыле.
Маргу спрятал пуговицу Кельвина и ушёл обратно в воду, а тот наконец-то остался один.
Он брёл и брёл по берегу, позволяя древним менгирам слушать свои проклятья, брёл в поисках места, где сможет успокоиться и встретить предсмертное уныние во всеоружии. Галантерейщик повидал его на своём веку. Он не раз был свидетелем того, как смертный ужас превращал сильных людей в плачущих ничтожеств, корчившихся в мольбах, клятвах и уговорах. Себе наёмник не желал такого, — явившись, смерть увидит его в гневе и решимости, вершащего необходимое собственной рукой, собственным мечом.
* * *
Солнце поднялось высоко, но Самшит не желала покидать то место, а воительницы и телохранители не могли перечить её воле. Нтанде пришлось дерзнуть через время, дерзнуть ради всех, ради блага самой Самшит. Верховная мать наотрез отказалась следовать мудрому совету наёмника, и тогда Змейки нашли в лесу место, подходившее для стоянки. Воля первожрицы — воля Элрога.
Они собирали топливо, били дичь, несли дозоры, а Самшит всё это время молилась. Денно и нощно она сидела подле костра, который д
— Наша госпожа проходит через тяжёлые испытания сейчас, — прогудела Пламерожденная в ответ, — первые в её жизни. Она не повредилась разумом, однако сердцу нанесена рана.
— Какая рана? — не понимала префект. — Мы найдём способ продолжить путь, либо вернёмся обратно, — всё в воле Пылающего. Какая тут сердечная рана? Одноглазого жалко, он оказался лучшим из мужчин, которых я встречала, надёжным, умелым воином, но всё равно лишь наёмник…
