— Матушка, — чернокожая склонила голову, — если мы чем-то заслужили ваше неодобрение, если проявили слабость, молю, накажите нас и впредь этого не повторится!
— Что ты говоришь? — не понимала Самшит.
— Она говорит, — прогудела Н’фирия, — что идти за вами, госпожа, это привилегия, которая не тяготит, но возвышает нас всех. Никакие трудности, никакие опасности не отнимут у нас радость служения вам. Если вы узрели усталость Змеек, или решили, что Пламерожденным надоела теснота, — это значит, что мы проявили неподобающую слабость, опозорили себя и не достойны такой привилегии.
Самшит поняла, что допустила ошибку.
Её дом становился всё дальше, и Верховной матерью она чувствовала себя всё меньше. Простая женщина, которая идёт по огромному чужому миру и может пропасть, стоит лишь оступиться, — вот, кем она была теперь. Откуда-то появлялась неловкость и даже страх перед грядущим. Никогда прежде пылкая жрица не знала этих чувств, даже в самый тяжёлый час. Но теперь, забравшись так далеко, намереваясь забраться ещё дальше, она вдруг задумалась. Такая размытая цель, такая непонятная, идея, вдохновлённая слепой верой… а что если она просто вела их в пасть зверя?
— Я неверно выразилась, мои дорогие, мои верные. Поднимитесь и несите свою службу с прежним достоинством, не посрамлённые, чистые, честные.
Они встали на ноги с заметным облегчением, даже по закрытой металлом Н’фирии это было заметно.
Жрица улыбнулась слабо, но тут же улыбка завяла, — в груди Самшит обрелось нечто отвратительно склизкое и холодное, комок щупалец, шевелившихся в темноте; дрожь пробежала по хребту, кожа пошла пупырышками. Она вышла из своей комнатки чтобы увидеть, как внутрь вагона уже забирался раб Глубинного Владыки.
С его плаща капала речная вода, за спиной поблёскивали гарпуны, а обломок тайахи был заткнут за верёвку, служившую поясом. Существо прошло мимо, сгорбившись, распространяя едва уловимый запах рыбы и крови. Орк забрался в самое последнее купе и из возницкой раздалось:
— Приготовьтесь, мы взлетаем!
Вагон плавно оторвался от земли.
Оставив за спиной пепелище Старых Глинок, охотник и его пленница перебрались в королевство Ривен и ещё много суток ехали по землям маркизата Каэр
На южных воротах Клеменс предоставил страже знак Святого Официума и попросил отправить кого-нибудь в белатарнский оплот Инвестигации с вестью. Гонец умчался на крыльях ветра, пока усталый путешественник болтал с солдатами гарнизона. Те робели перед «инвестигатором», то и дело косясь на Тильнаваль, чьи перчатки не могли не привлекать внимание.
Наконец к вратам подошёл целый отряд солдат Церковного Караула. Десять пехотинцев и пять драгунов во главе с братом-капитаном сопровождали монаха-петрианца верхом на муле. Божий человек натянул поводья, взглянул на Клеменса бесстрастными глазами, похожими на две серебряные монеты, и осенил его знаком Святого Костра. Охотник не скривился и не захирел, чем выдержал проверку.
— Прошу, брат, следуй за мной, — тихо молвил монах, — о мал
Солдаты грубо сорвали Тильнаваль со спины мерина и надели на неё стальной ошейник с керберитовыми шипами внутрь, от которого шло несколько цепей. Каждую цепь взял себе один из мрачных воинов, попутно уткнув в тело женщины остриё меча. Так они двинулись.
Оплот Инвестигации в Белатарне находился на улице близ городского собора, чья колокольная башня возносилась над крышами. Это было опрятное побелённое здание с толстыми стенами и маленькими окнами, содержавшее кельи, казармы, конюшню и подземную темницу. Его строили как крепость, которую можно было бы легко оборонять малыми силами.
Хотя, для некоторых людей, войти внутрь оплота было всё же намного легче, чем выйти из него.
По прибытии Тильнаваль увели в подземелья, а Клеменса сопроводили в кабинет старшего инвестигатора Белатарна. Войдя в просторную светлую комнату, он был удивлён, увидев за столом, обложенного книгами и бумагами человека в белом, а не в сером х
— Путешествую под именем Клеменса Люпьена, — снял шляпу, представляясь, охотник.
— И разглашать иное имя не имеете права, — пробасил старший инвестигатор, выражая понимание, — фра Х
