«Кун Нянь…[30] Кун Нянь». Вот, значит, какое монашеское имя себе избрал человек, по которому она тосковала всей душой. Неожиданно этот мир показался ей до смешного безысходным.
Рука вновь застучала по билу, Жо Шуй могла представить то, как он сидит спокойно, с закрытыми глазами, сосредоточенный и невозмутимый – такой же, как раньше, когда наедине подводил ее брови. Вот только в словах его больше не было ласки:
– Вы поняли меня, настоятель, дав мне имя Кун Нянь. Мирская суета и земные мысли давно обратились для меня пустотой. Я не уйду, а она рано или поздно сдастся.
Вихрь ветра у храмовых ворот принес с собой аромат османтуса, остудив прихлынувшую к сердцу Жо Шуй кровь. Унылое «О, Амитабха»[31] старого настоятеля застыло эхом в ее ушах.
– Прошлое для меня теперь ничего не значит. В начале своей жизни я совершил слишком много грехов и в то время, что мне осталось, желаю лишь помогать спасению других, дабы покаяться за содеянное, – вдруг заговорил он снова, казалось, у самого ее уха. Мужчина знал все магические приемы Жо Шуй и наверняка давно заметил подслушивающую тварь, поэтому и слова его предназначались ей: – Монастырь закрыт для мирской суеты, незачем в него ломиться.
Девушка почувствовала лишь гнев, сжигающий ее печаль и застилающий глаза красной пеленой.
– Сяо Монянь, ты предал меня, – бормоча, она опустила голову на свои онемевшие от долгого стояния на земле колени. – Никакой вечной любви, никакой разлуки в день смерти…
Жо Шуй медленно поднялась на ноги, не в силах до конца выпрямиться из-за негнущихся коленей. Однако она должна была во весь голос заявить ему, что он не мог просто избавиться от своей жены отпускной бумажкой и не мог уничтожить прошлое, заявив, будто оно не имеет значения. Он эгоистично возжелал забыть начисто мирскую суету и земные мысли, вот только она собиралась заставить его помнить о них до самой смерти.
– Сяо Монянь, – ее духовная сила сиплым голосом ворвалась внутрь монастыря, спугнув скучающих птиц. – Ты спрятался за дверями буддийского храма в поисках чистоты мыслей, но я не позволю твоему убежищу провести и дня в спокойствии. Раз решил помогать людям в достижении спасения, чтобы искупить грехи прошлого, то я обрушу на этих людей несметные бедствия. – Замолчав, она опустила глаза, а затем, вновь оставив гордость, сдалась: – Ты знаешь, я не бросаю слова на ветер. А еще знаешь, что сейчас пытаюсь лишь заставить тебя выйти. Если ты согласишься вернуться домой вместе со мной…
Неожиданно она перестала чувствовать связь с подслушивающей тварью и слегка потерянно застыла, но уже совсем скоро из ворот монастыря вновь показался настоятель. Остановившись высоко на лестнице, он поклонился ей, сложив перед собой ладони, и произнес:
– О, Амитабха! Прошу, возвращайтесь обратно. Кун Нянь больше не принадлежит мирской жизни, земные дела его уже не тревожат.
Жо Шуй холодно рассмеялась:
– Настоятель, он обратился в буддизм лишь потому, что учение дало ему укрытие. Но в его сердце нет веры.
В ответ настоятель лишь вновь воззвал к его глупому Амитабхе.
– Когда-нибудь он заплатит за проявленный сегодня эгоизм. Когда-нибудь поймет, что в этом мире есть вещи, есть люди, от которых не сбежать, сколько бы ритуалов он ни совершил и сколько бы истин ни познал, – произнесла с ухмылкой Жо Шуй и, развернувшись, направилась прочь, бросив на прощание лишь одну фразу: – Пройдет три года, и вы непременно пожалеете о том, что приняли Сяо Моняня в монахи, настоятель.
В седьмой год Юаньу культ Наньцзян разбил последний оплот Срединной Равнины и вторгся в мир улинь[32], поодиночке разгромив множество школ. Императорский дом оказался не в силах усмирить культ, и совсем скоро люди Равнины оказались ввергнуты в пучину бедствия.
По оживленной улице Наньяна в черной, наброшенной на плечи накидке и с лицом, закрытым шляпой с темной вуалью, скорым шагом шел человек, а вслед за ним – несколько людей в таких же таинственных черных нарядах.
– Культ с земель, тех, что на юге, зло творит и режет люд, только рано или поздно их настигнет неба суд, – из закоулка донеслись звуки детской песни.
Сквозь вуаль широкой шляпы лидер группы бросила холодный взгляд внутрь переулка, где как раз играло несколько детей. Один из верных последователей позади немедленно шагнул к ней с вопросом:
– Глава, нам вывесить их трупы на всеобщее обозрение?
Он даже не спросил, стоит ли убить детей или же оставить в живых, лишь интересовался, как распорядиться потом с телами. Похоже, не только внешний мир смотрел на нее как на «режущую люд», но и ее последователи.
Жо Шуй взмахнула рукой:
– Убийство нескольких детей ничего не даст. Найдите того, кто сочинил эту песню, – она контролировала голос внутренней силой, другим было не услышать его истинного звучания, даже не разобрать, кто говорил, мужчина или женщина. Все, что окружающий мир знал о человеке за вуалью, так это его имя – Сяо Монянь.
И тем, кого они презирали, кого ненавидели, тоже был «Сяо Монянь», ее принявший монашество муж.
