ПЕСНИ ГИПЕРИОНА полностью

Отец Клифтон был моложе меня, круглый, лысоватый, добродушный, небольшого росточка — но все же выше, чем Дем Риа, Дем Лоа и другие местные. Такие мне, пожалуй, уже встречались. В гиперионских силах самообороны у нас был капеллан, чем-то похожий на отца Клифтона — серьезный, довольно безобидный, этакий маменькин сыночек, который и в священники-то пошел потому, что не хотел становиться взрослым и сам за себя отвечать. Бабушка объяснила мне, что приходские священники в деревнях близ пустошей так и остаются детьми: прихожане относятся к ним с почтением, обыватели сплетничают о них, и никто по сути-то не считает их настоящими мужчинами, и вряд ли бабушка была настоящей антиклерикалкой — хотя и отказывалась принять крест, — просто ее забавляло, что у великой и могучей Священной Империи такие приходские священники.

Отцу Клифтону хотелось устроить теологический диспут.

По-моему, я застонал, но все решили, что это от боли, и потому добрый священник наклонился поближе, участливо погладил меня по руке и пробормотал:

— Ну-ну, сын мой.

Я уже говорил, что он был лет на шесть моложе меня?

— Рауль… Могу я называть вас так?

— Конечно, отец. — Я закрыл глаза и притворился, что сплю.

— Как вы относитесь к Церкви, Рауль?

Не размыкая век, я закатил глаза.

— К Церкви, отец?

Отец Клифтон ждал.

Я пожал плечами. Точнее, попытался — это не так-то просто, когда одна рука в наручнике над головой, а во второй торчит игла внутривенного питания.

Но отец Клифтон, похоже, понял.

— Вам она безразлична? — спросил он тихо.

«Как можно быть безразличным к организации, которая хочет тебя поймать и прикончить?»

— Не совсем, отец, — ответил я. — Просто Церковь… Ну, была не совсем уместна в моей жизни… по многим причинам…

Миссионер вопросительно приподнял бровь.

— Рауль, о Церкви можно сказать многое, разумеется, не все в Церкви совершенно, но уж неуместной ее вряд ли можно счесть…

Я хотел было снова пожать плечами, но решил, что хватит и одной попытки.

— Я знаю, к чему вы клоните. — Может, на этом наша беседа закончится?

Отец Клифтон наклонился еще ближе:

— Рауль, вы знаете, что завтра утром вас отправят на военную базу в Бомбасино?

Я кивнул. Хорошо хоть голова двигалась свободно.

— Вы знаете, что за дезертирство Имперский Флот и Гильдия карают смертью?

— Ага, но только после беспристрастного судебного разбирательства.

Отец Клифтон игнорировал мой сарказм. Он нахмурился, давая мне понять, что обеспокоен. Интересно, что его так тревожило: моя судьба или моя бессмертная душа? Или и то, и другое?

— Для христиан… — Он помолчал. — Для христиан такая казнь не более чем временные неудобства — мгновенный ужас, а затем радость воскресения. Но для вас…

— Ничегошеньки, — сказал я, помогая ему закончить фразу. — Большой пшик. Вечный мрак. Я стану пищей для червей.

— Этого не должно случиться, сын мой. — Отец Клифтон почему-то не пожелал веселиться вместе со мной.

Я вздохнул и посмотрел в окно. На Витус-Грей-Балиане Б около полудня. Солнце здесь светит как-то немного не так, как на тех планетах, где мне довелось побывать: на Гиперионе, Старой Земле, Безбрежном Море и многих других. Да, разница есть, но она столь неуловима, что я затрудняюсь описать. Но это очень красиво. Очень. Я смотрел на кобальтовое небо в росчерках лиловых облаков, на лучи масляно-желтого света на розовой стене и на деревянном подоконнике, слушал крики детей, играющих на улице, тихий разговор Сес Амбре и ее больного брата Бина и думал: «Потерять все это навсегда?..»

И призрачный голос Энеи ответил: «Но терять все это навсегда — и есть сущность человеческого бытия, любимый».

Отец Клифтон кашлянул:

— Вы когда-нибудь слышали о пари Паскаля, Рауль?

— Да.

— Неужели? — Похоже, отец Клифтон здорово удивился. — Тогда вам известно, какой в нем заключен смысл.

Я снова вздохнул. Боль стала постоянной, уже не было приливов и отливов, как раньше… Впервые о Блезе Паскале я услышал от бабушки, еще ребенком, и с Энеей мы о нем говорили. В библиотеке Талиесина я случайно наткнулся на его «Мысли».

— Паскаль был математиком, — сообщил отец Клифтон, — до Хиджры, по-моему, в середине восемнадцатого века…

— Вообще-то семнадцатого, — поправил я. — Если не ошибаюсь, он родился в 1623 году, а умер в 1662-м. — Ну, положим, с датами я слегка блефовал. Вроде похоже, но держать пари на свою голову я бы не стал. Как-то зимой мы с Энеей недели две подряд обсуждали Просвещение и как оно повлияло на людей эпохи до Хиджры.

— Верно, — согласился отец Клифтон, — но когда именно он жил, не так важно, как его так называемое пари. Поразмыслите, Рауль, с одной стороны — шанс воскресения, бессмертие, вечность на небесах и благодать Господня. С другой… Как вы выразились?

— Большой пшик, — с удовольствием повторил я. — Вечный мрак.

— Хуже того, — сказал молодой священник с неподдельной убежденностью. — Ничто. Сон без сновидений. Но Паскаль понимал, что если ты лишен искупления Христова, то это во сто крат хуже. Это вечное сожаление… бесконечная печаль…

— А-а? — спросил я. — Вечное наказание.

Отец Клифтон стиснул руки, явно смущенный этой стороной вопроса.