ПЕСНИ ГИПЕРИОНА полностью

— Возможно, — сказал он. — Но даже если ад — только вечное сожаление об утраченных возможностях… Стоит ли рисковать? Паскаль понял, что, если Церковь ошибается, ничего не потеряешь, если принять надежду. А если права…

Я улыбнулся:

— Несколько цинично.

Священник пристально посмотрел на меня.

— Не так цинично, как бессмысленная смерть, Рауль. Приняв Христа, ты можешь творить добро, служить своим ближним, своим братьям и сестрам во Христе, и ты спасешь свою жизнь и свою бессмертную душу.

Я кивнул, помолчал и проговорил:

— А все-таки это важно, когда именно он жил.

Отец Клифтон озадаченно заморгал: он явно не понял.

— Блез Паскаль, я имею в виду, он пережил невиданную интеллектуальную революцию. Коперник, Кеплер и их последователи тысячекратно расширили вселенную. Солнце стало… ну, просто солнцем, отец. Все переместилось, отодвинулось, выкатилось из центра. Паскаль однажды сказал: «Меня ужасает вечное молчание бесконечных пространств».

Отец Клифтон наклонился так низко, что я уловил исходящий от его кожи запах мыла и аромат крема для бритья.

— Тем больше у вас оснований разделить его мудрость, Рауль.

Мне захотелось отодвинуться от этого розового, свежевыбритого, лунообразного лица. От меня самого пахло потом, болью и страхом. Зубы я не чистил уже сутки.

— Я не считаю возможным заключать пари, если это имеет отношение к Церкви, настолько привыкшей, что все продается и покупается, что устанавливает цену за спасение жизни ребенка — полное повиновение и подчинение всем ее требованиям, — сказал я.

Отец Клифтон отшатнулся, как от пощечины. Он встал и похлопал меня по плечу.

— Отдыхайте. Мы с вами еще поговорим до отлета.

Но времени у меня не оставалось — катер Немез уже садился на военной базе в Бомбасино.

Отец Клифтон ушел, и я заснул.

Я наблюдал, как мы с Энеей сидим на крыльце ее домика и продолжаем наш разговор.

— Я уже видел этот сон, — сказал я, прикасаясь к камню под холстиной. Камень еще хранил дневное тепло.

— Да, — согласилась Энея, потягивая свежезаваренный чай.

— Ты собиралась рассказать мне, что делает тебя мессией, — услышал я собственный голос. — Раскрыть секрет, почему ты стала той «связью между мирами», о которой говорил ИскИн Уммон.

— Да, — повторила она и кивнула. — Но сначала скажи, ты считаешь, что правильно ответил отцу Клифтону?

— Правильно? — Я пожал плечами. — Он меня разозлил.

Энея отпила маленький глоток. Пар поднимался от чашки к ее ресницам.

— Но ведь ты так и не ответил на вопрос о пари Паскаля.

— Я не мог ответить ничего другого. Маленький Бин Риа Дем Лоа Алем умирает от рака. Церковь использует крестоформ как рычаг давления. Это мерзко… Я не желаю иметь с этим ничего общего.

Энея посмотрела на меня:

— Но если бы Церковь не была насквозь продажной, Рауль… если бы она предлагала крестоформ, не требуя ничего взамен… Ты бы принял его?

— Нет, — выпалил я и сам удивился.

Энея улыбнулась:

— Значит, дело не в Церкви и не в продажности. Ты отвергаешь саму идею воскресения.

— Такое воскресение — да. Его я отвергаю.

— А что, есть другое?

— Церковь полагала, что есть, — сказал я. — Без малого три тысячи лет она предлагала воскресение души, а не тела.

— И ты веришь в такое воскресение?

— Нет, — без колебаний ответил я. И покачал головой. — Пари Паскаля никогда меня не привлекало. Оно казалось мне логически… неполным.

— Возможно, потому, что предлагает лишь два варианта, — предположила Энея. Где-то в ночи заухала сова. — Духовное воскресение и бессмертие — либо смерть и проклятие.

— Два последних — не одно и то же.

— Для такого человека, как Блез Паскаль, это одно и то же. Для того, кого ужасает «вечное молчание бесконечных пространств».

— Духовная агорафобия, — пробормотал я.

Энея рассмеялась.

— Религия всегда предлагала людям этот обманчивый дуализм, — сказала она, поставив чашку на камень. — Молчание бесконечных пространств — или уютный покой внутренней определенности.

Я хмыкнул.

— Пасемская Империя и Церковь предлагают более прагматичную определенность.

Энея кивнула:

— В наши дни, возможно, это единственный выход. Возможно, наш источник веры иссяк.

— По-моему, ему следовало бы иссякнуть давным-давно, — сурово сказал я. — Человечество дорого заплатило за все эти религиозные предрассудки. Войны… погромы… отрицание логики, науки, медицины… не говоря уж о том, что власть попадала в руки таких же, как те, кто заправляет Пасемской Империей.

— Разве религия только предрассудок, Рауль? Разве вера — это глупость?

— Что ты хочешь сказать? — спросил я, ожидая подвоха.

— Если ты веришь в меня, это глупо?

— Верю в тебя… В кого? В мессию? Или в друга?

— А какая разница? — Энея снова улыбнулась своей дразнящей улыбкой.

— Вера в друга… это дружба, — сказал я. — Верность. — И, помедлив, прибавил: — Любовь.

— А вера в мессию? — спросила Энея.

Я досадливо махнул рукой.

— Это религия.

— А если твой друг — мессия? — не унималась она.

— То есть если он думает, что мессия? — уточнил я и снова пожал плечами. — Наверно, ты хранишь ему верность и пытаешься уберечь от сумасшедшего дома.

— Хотела бы я, чтобы все было так просто, мой друг, — с непонятной мне горечью сказала Энея.