— Энея, — выговорил де Сойя. Его темные глаза впервые по-настоящему взглянули на нее. — Ты то самое дитя… столько месяцев гонялся за тобой… смотрел на тебя, когда ты вышла из Сфинкса. Невероятное дитя. Так рад, что ты выжила. — Он посмотрел на меня. — А ты Рауль Эндимион. Я видел твое досье. Едва не схватил тебя на Безбрежном Море. — Снова накатила волна боли, отец капитан прикрыл глаза и закусил обожженную, окровавленную нижнюю губу. Наконец он снова открыл глаза. — У меня есть твоя… личная вещь. На «Рафаиле». Священная Канцелярия позволила мне забрать ее… Сержант Грегориус тебе отдаст, когда я умру.
Я кивнул, понятия не имея, о чем он говорит.
— Отец капитан де Сойя, — прошептала Энея. — Федерико… вы слышите меня?
— Да, — выдохнул он. — Обезболивающее… сказал сержанту Грегориусу «нет»… не хочу уйти во сне. Уйти легко. — Боль вернулась.
Кожа на шее и на груди де Сойи обуглилась и растрескалась, как чешуя, из трещин сочилась кровь. Он не открывал глаз, пока боль не отступила. Этот приступ длился дольше. Вспомнив, как меня скрутила почечная колика, я попытался представить, что он сейчас чувствует, — и не смог.
— Отец капитан, — позвала Энея, — вы еще можете выжить…
Де Сойя, превозмогая боль, энергично покачал головой. Его левое ухо обгорело почти до угольной черноты. У меня на глазах кусок ушной раковины отвалился на подушку.
— Нет! — прохрипел капитан. — Я сказал Грегориусу… никаких частичных воскрешений… идиотом, бесполым придурком… — Сквозь опаленные зубы прорвался кашель — а может, смешок. — Я священник, насмотрелся. Все равно… устал… устал от… — Остатки обгоревших пальцев постучали по розовому кресту на груди. — Пусть эта тварь сдохнет со мной.
Энея кивнула:
— Я не о воскрешении, отец капитан. Я говорила о жизни. Об исцелении.
Де Сойя попытался моргнуть, но обгорелые веки не слушались.
— Не хочу — узником Империи… — выдавил он. Каждая фраза сопровождалась тяжким, всхлипывающим вдохом. — Они… меня… казнят. Я заслужил…. Убил много невинных… мужчин… женщин… защищая… друзей.
— Отец капитан, Империя по-прежнему нас преследует. Но у нас есть корабль. В нем — автохирург.
Сержант Грегориус, тихо стоявший у стены, выступил вперед. Карел Шан не приходил в сознание. Хоган Жабер, затерявшийся в пучине собственных горестей, никак не реагировал.
Энее пришлось повторить свои слова, чтобы смысл сказанного дошел до отца капитана.
— Корабль? — переспросил он. — Древний корабль Гегемонии, тот, на котором вы скрылись? На нем нет орудий?
— Нет. И никогда не было.
Де Сойя покачал головой:
— На нас наскочило… должно быть… полсотни кораблей… класса «архангел». Подбил… несколько… остальные… еще там. Нет ни единого шанса… добраться… до… точки перехода… прежде… — Он опустил обожженные веки, пережидая боль. На этот раз она едва не унесла его. Но отец капитан вновь заставил себя вернуться.
— Все будет хорошо, — прошептала Энея. — Это мои заботы. Вы будете в автохирурге. Но прежде вам надо кое-что сделать.
От изнеможения отец капитан не мог говорить, но повернул голову, чтобы лучше слышать.
— Вы должны отречься от крестоформа. Отказаться от такого бессмертия.
— Я бы с радостью… — выдохнул он. — Но увы… не могу… единожды принятый… крестоформ… не может быть… отторгнут.
— Нет, может, — шепотом возразила Энея. — Если вы решитесь, я сделаю так, чтобы он отпал. У нас очень древний автохирург. Он просто не сможет лечить вас, пока этот паразит пронизывает все ваше тело. А христианского реаниматора на борту нет…
Тут де Сойя протянул к ней обугленную трехпалую руку и крепко ухватил ее за рукав.
— Не важно… не важно, пусть я умру… сними его. Сними его. Умру истинной… Снова… католиком… если ты… поможешь мне… его… СОДРАТЬ! — Последнее слово он почти прокричал.
— У вас найдется чашка или стакан? — повернулась Энея к сержанту.
— В аптечке есть кружка, — ответил сержант. — Но воды нет…
— Я принесла. — Энея сняла с пояса термос-флягу.
Я думал, во фляге вино, но там была самая обыкновенная вода, мы набрали ее перед выходом из Храма-Парящего-в-Воздухе. Энея не стала терять время на поиски тампона, спирта, стерильного ланцета — она взяла у меня охотничий нож и резанула себе по пальцам, а потом опустила руку в прозрачную пластиковую кружку, и в воде расплылись алые разводы.
— Выпейте это, — сказала она отцу капитану де Сойе, помогая ему приподнять голову.
Умирающий отхлебнул, закашлялся, отхлебнул еще раз. Когда Энея опускала его голову на подушку, он закрыл глаза.
— Крестоформ отвалится через двадцать четыре часа, — прошептала моя спутница.
Отец капитан де Сойя снова издал кашляющий смешок.
— Через час я умру.
— Вы будете в автохирурге через пятнадцать минут, — улыбнулась Энея. — А теперь — поспите… но только не умирайте, Федерико де Сойя!.. Не умирайте. Нам о многом надо поговорить. А вы еще должны оказать мне… нам большую услугу.
Сержант Грегориус подошел поближе.
— Мадемуазель Энея… — Он замялся, переступил с ноги на ногу и попробовал снова: — Мадемуазель Энея, а мне можно… э-э-э… причаститься этой водой?
