Она кивнула, положив ладонь мне на грудь, и лицо ее осветилось улыбкой. Дем Лоа снова посмотрела на Энею.
— Ты та, кого он все время звал в бреду. Ты та, кого он любит. Любишь ли ты его, дитя?
— Люблю, — ответила Энея.
— Хорошо. Было бы очень грустно, если б женщина, о которой человек, будучи при смерти, говорит с такой любовью, не отвечала ему взаимностью. — Дем Лоа перевела взгляд на Громомечущую Мать-свинью, царственную и безмолвную. — Вы священница?
— Не священница, — поправила Дорже Пхамо, — а настоятельница монастыря Самден-гомпа.
— Вы правили монахами? — улыбнулась Дем Лоа. — Мужчинами?
— Я… э-э-э… наставляла их.
— Ну, это почти то же самое. — Дем Лоа рассмеялась. — Что ж, добро пожаловать, Дорже Пхамо. — Она обернулась к Энее: — А ты останешься с нами, дитя? Или только коснешься нас и продолжишь путь, как гласят пророчества?
— Я должна идти дальше, — сказала Энея. — Но я бы хотела оставить здесь Дорже Пхамо — вашу союзницу и нашу… посланницу.
Дем Лоа кивнула.
— Здесь сейчас опасно.
Дорже Пхамо улыбнулась, глядя на нее с высоты собственного роста. Сила этих двух женщин окружала их почти ощутимым энергетическим полем.
— Хорошо. — Дем Лоа обняла меня на прощание. — Будь добр к своей любимой, Рауль Эндимион. Будь добр к ней в часы, отпущенные вам циклами жизни и хаоса.
— Буду.
— Спасибо, что пришла, дитя, — обернулась Дем Лоа к Энее. — Мы этого хотели. Мы на это надеялись.
Они снова обнялись. Я вдруг смутился, словно привел Энею домой, чтобы познакомить с мамой или бабушкой.
Дорже Пхамо в прощальном благословении возложила ладони на наши головы.
— Кале-пе-а, — сказала она Энее.
Мы шагнули в сумрак пылевой бури и перенеслись сквозь вспышку белого света. В тишине, на мостике «Иггдрасиля», я спросил Энею:
— Что она тебе сказала?
— Кале-пе-а, — повторила моя любимая. — Древнее тибетское напутствие, когда караван идет на самые высокие вершины. Оно означает «Ступай медленно, если хочешь вернуться».
И так — на сотне планет; на каждой — лишь несколько минут, и каждое прощание — по-своему грустное и трогательное. Трудно сказать, сколько дней и ночей длилось наше с Энеей последнее путешествие — для меня оно слилось в сплошную череду телепортаций. Ослепительная вспышка — и корабль-дерево переносится на новое место. А когда уже не было сил двигаться дальше, корабль дрейфовал несколько часов в пустоте космоса, и тогда эрги отдыхали, а люди спали — или пытались спать.
Я запомнил только три таких привала, значит, наше путешествие длилось только три дня и три ночи. Впрочем, возможно, оно длилось и неделю, а может, и больше, просто спали мы только три раза. Но я помню, что мы с Энеей почти не спали и любили друг друга так нежно, словно каждое объятие могло оказаться последним.
Именно во время одной из этих недолгих передышек я шепнул:
— Зачем ты это делаешь, детка? Не для того же, чтобы все стали вроде Бродяг и ловили крыльями солнечный ветер. В смысле… это все здорово… но я-то люблю планеты. Люблю почву под ногами. Люблю быть просто… просто человеком… Быть мужчиной.
Энея усмехнулась и провела рукой по моей щеке. Я помню, что все это было в полумраке, но все равно я видел бисеринки пота в ложбинке между ее грудей.
— Знаешь, я тоже люблю, когда ты просто мужчина, милый.
— Я хотел сказать…
— Я знаю, что ты хотел сказать, — прошептала Энея. — Мне тоже нравятся планеты. И мне нравится быть человеком… просто быть женщиной. То, что я должна сделать… это вовсе не ради какой-то там утопической эволюции, превращения людей в Бродяг-«ангелов» или эмпатов-сенешаи.
— А ради чего? — Я вдыхал аромат ее волос.
— Просто ради права на выбор, — очень тихо сказала она. — Ради самой элементарной возможности и дальше быть человеком, какой бы смысл ни вкладывал в это слово тот, кто совершает выбор.
— Выбрать снова? — спросил я.
— Да. Даже если выбрать снова означает выбрать то, что у тебя уже есть. Даже если это означает выбрать Империю, крестоформ и союз с Центром.
Я ничего не понял, но в тот момент меня куда больше интересовала сама Энея, нежели полнота понимания.
— Рауль… — помолчав, сказала Энея. — Я тоже люблю почву под ногами, шелест ветра в траве. Сделаешь для меня кое-что?
— Что угодно! — опрометчиво пообещал я.
— Если я умру первой, — прошептала она, — ты принесешь мой пепел на Старую Землю и развеешь его там, где мы с тобой были счастливы вместе.
Если бы мне вонзили нож в сердце, мне б и то не было так больно.
— Ты же сказала, что я могу остаться с тобой, — наконец выговорил я, и в моем голосе были гнев и растерянность. — Что я могу следовать за тобой повсюду.
— Это правда, любимый. Но если я умру первой, ты сделаешь это ради меня? Подождешь несколько лет, а потом развеешь мой пепел по ветру на Старой Земле, там, где мы были счастливы?
Мне хотелось стиснуть ее до боли, до крика, чтобы она взяла свою просьбу назад. Но я этого не сделал.
— Как, черт возьми, я, по-твоему, доберусь до Старой Земли? — прошипел я. — Она ж в Малом Магеллановом Облаке! Верно? В шестидесяти тысячах световых лет отсюда, так?
— Да, — коротко сказала Энея.
