Сам не знаю, для чего я снова поехал в посёлок кирпичного завода. На этот раз можно с уверенностью сказать – лучше бы я этого не делал. Потому что теперь мне никогда не забыть того, что я увидел. Жалкая халупа шантажиста всё так же выделялась нищенским убожеством даже среди не слишком роскошных соседних строений. И полуободранная калитка чернела старыми досками и голубела остатками сохранившейся кое-где краски на фоне низкой ржавой изгороди из разномастных штамповочных отходов в виде металлических полос с рядами одинаковых отверстий. Только на сей раз возле шемякинского дома царило мрачное оживление. Группы людей по четыре-пять человек выходили из калитки и рассаживались в стоящие по обочинам машины, хотя процессия ещё не тронулась. Гроб, по-видимому, уже поставили в кузов грузовичка с низкими бортами – из тех, что и по сей день, несмотря ни на какие запреты, продолжают играть роль катафалков в бедных предместьях и деревнях. Вдоль забора стояли опустевшие скамейки для участников похорон, покрытые рогожками. Только на двух крайних скамьях ещё сидели три древние старухи да квартет хорошо поднабравшихся мужчин – судя по возрасту и внешности, они вполне могли быть Генкиными друзьями. Больше мне тут нечего было делать: всё, что я мог увидеть, я уже увидел. Когда моя машина, постепенно набирая скорость, проезжала мимо грузовика, к его кабине откуда-то сбоку выбежала маленькая девочка с чёрной косынкой на голове. Потом мне казалось, что на её глазах блестели слёзы, хотя на самом деле разглядеть в движении мелкие черты детского лица не представлялось возможным. Эта девочка осталась сиротой не без помощи Аллы, а если копнуть поглубже, то и не без моего участия – и совершенно неважно, каким человеком был отец этого ребёнка – он хотя бы был. Он хотя бы был – просто был. А теперь исчез навсегда. И пусть моя личная ответственность за его смерть измерялась бесконечно малой величиной, я всё равно ощущал страшную тяжесть, и кому, как не мне, «безотцовщине», как называла меня мать Гали, было знать горечь подобной утраты? «Теперь ты понял, почему я ничего не могу рассказать следователю?» – спросила меня Алла. Теперь я понял.
Накануне моя подруга рассказала мне о том, как пыталась уговорить Шакирова оставить Генку в покое и как тот лишь недобро усмехнулся в ответ. «Ничего, – сказал Алекпер, – теперь до страшного суда его покой никто не потревожит». Как бы ни была Алла напугана этими словами, она всё же надеялась, что Шакиров шутит, но тот уверил её, что говорит правду. «Дёрганый какой-то фраер попался, – так объяснил он Алле обстоятельства происшествия, – сам на ножик налетел. Я не собирался его убивать, я его даже пальцем тронуть не успел, пригрозил только».
Потом Алла снова плакала и снова просила у меня прощения. За всё, что случилось с нами с тех пор, как всплыла эта злополучная кассета, за то, что из-за её авантюр мы оказались в таком дерьме, а больше всего – что меня здорово удивило – за то, что Алик воспользовался её телом, пока она лежала без сознания, то есть как раз за то, в чём не было её вины. Но она, видимо, считала, что вина была, и что, в любом случае, именно это для меня наиболее важно. Тогда она ещё не знала, что не только события последних суток, но и вообще всё, что было с ней связано, утратило для меня почти всякое значение. Единственное желание, которое у меня теперь ассоциировалось с Аллой, – держаться от неё подальше.
