– Потому что в истерике билась – так что сами понимаете. У неё сотрясение, да ещё и перелом со смещением. Вот доктор и приняла решение побыстрее её загрузить. Представляете, она об изнасиловании узнала, только когда у нас очнулась. От следака. Так рыдала тут! Менты сначала не хотели уходить, им же главное, чтоб раскрытие было, вот и хотели показания снять – ну, чтоб, если что, мужика этого задержать по горячим следам. Но она ничего существенного не сказала. Только плакала и кричала, что ничего не помнит. Вот Татьяна Андреевна следака и выгнала взашей, не разрешила допрашивать. Сказала, пусть завтра приходит. А мне велела вашей Алле укол сделать.
Немного помолчав, Наташа добавила:
– Только это всё неправда. Знает она этого гада.
– С чего ты взяла? – возразил я.
– Так… Вы не смотрите, что я простая медсестра, а не психиатр с дипломом. Я людей хорошо чувствую. Вот вы, например, сейчас, больше из-за изнасилования переживаете, чем из-за поломанной руки. Ну, это понятно – что с мужика возьмёшь?
– Наташенька! – рассвирепел Вадик. – Тебе не говорили, что подслушивать чужие мысли нехорошо?
– Говорили. Всю жизнь страдаю из-за того, что правду в лицо высказываю. Только я это не ради удовольствия – чтобы проницательность свою показать. Я думаю, Александр Викторович хотел бы быть в курсе. Правда, Александр Викторович? Ведь важная же деталь, правильно? Кстати, и менты между собой как-то хитро переглянулись, значит, тоже догадываются, что им туфту прогнали. А вот почему она его выдать не захотела, это уже интересно. Ладно, я побежала, мне пора процедуры делать. Я к вам ещё зайду, как посвободнее будет, расскажу, как мы тут.
Время моего дежурства шло к концу, но я всё равно не собирался уходить прежде, чем мне удастся поговорить с Аллой, успокоить её и удостовериться, что всё в порядке и под контролем – по крайней мере, настолько, насколько это было возможно, учитывая обстоятельства. Я собирался прикорнуть где-нибудь на кушетке в ожидании, пока Алла проснётся, но тут снова примчался Вадик – сказать, что срочно нужна подмена для одной из наших коллег, и что, если я остаюсь, то можно заодно махнуться сменами, раз уж идёт такой фарт – всё лучше, чем сидеть без дела. Так я и поступил. Прямо перед пересменкой мне удалось ещё раз заскочить к Алле, теперь уже в палату. Она по-прежнему спала. А потом пошёл настолько плотный поток работы – только успевай поворачиваться, – что я вырвался лишь в девятом часу утра, когда, как мне сказали в ординаторской, у Аллы находился следователь. На этот раз служитель закона прибыл один, да и задержался в палате не надолго. Как видно, ему не много нового удалось присовокупить к полученным накануне данным. По звукам разговора, доносившимся из-за неплотно прикрытой двери, можно было догадаться, что идёт массированная психическая атака на потерпевшую, и это едва не спровоцировало моё вмешательство. Но я вовремя удержался, сопоставив доводы «за» и «против» и ясно осознав, что такого рода действия могут как минимум втянуть меня в круг подозреваемых, причём с совершенно непредсказуемыми последствиями. Тем более что, по всей видимости, попытки пинкертона убедить мою подругу так и пропали зря – вскоре он появился в коридоре с очень недовольным лицом и, что-то бормоча себе под нос, резво затрусил к выходу. Я, на всякий случай, намотал на ус и эту деталь, но вошёл в палату с твёрдым намерением сохранять хладнокровие и, прежде чем делать скоропалительные заключения, самому разобраться в происходящем. На обезображенном побоями лице моей подруги эмоции читались плохо, но её глаза изъяснялись более понятным языком. Когда она негромко вскрикнула, увидев меня в дверном проёме, то в них, вместо радости узнавания, плескались всполохи тревоги.
– Ты чего? – спросил я мягко. – Не бойся, всё уже кончилось. Подлечим тебя здесь немножко для начала, а через пару дней поедем домой.
Я пододвинул стул поближе к кровати и сел так, чтобы Алле не нужно было выворачивать шею, чтобы смотреть мне в лицо. Она по-прежнему молчала, только чуть шевельнула в моём направлении уцелевшей рукой и я, осторожно взяв её кисть в свои ладони, поцеловал кончики пальцев.
– Очень больно?
– Нет, – наконец ответила она, – почти не больно.
– Голова не кружится?
Покосившись на ширму, разделяющую койки, Алла спросила неразборчивым отрывистым шёпотом:
– Не кружится. Постой! Ты всё знаешь? Тебе рассказали?
– Про то, что произошло? Вроде бы да.
– Я не виновата. Я правда не виновата.
– Тебя никто и не винит.
Какое-то время стояла тишина, потом невидимая соседка Аллы, шаркая по полу шлёпанцами, вышла из комнаты, видимо, уразумев, что нам нужно поговорить наедине. Впрочем, не исключено, что она отправилась куда-то по собственной необходимости.
