У Норкиной, действительно, были некоторые основания так думать – вот уже год, как я избегал приходить к ней домой, а если обстоятельства и принуждали меня к этому, старался не задерживаться, делая вид, что куда-то спешу. Причина была столь же незатейлива, сколь и банальна, а кое-кому она могла бы показаться даже смешной. Мы с ней уже давно и крайне неуклюже увязли в довольно странных отношениях, причём в состоянии какой-то половинчатости. Признаться, меня это тяготило. Но, с другой стороны, любая попытка внесения ясности внушала куда больше опасений своими непредсказуемыми последствиями, чем привычный и вполне терпимый дискомфорт неопределённости. Не знаю, насколько чувства Норкиной были похожими на мои, но и она не спешила вносить уточнения в существующее положение вещей. Вадик Большаков полагал, что, будучи ранимой женщиной с куда более тонкой, чем у меня, душевной организацией, она воздерживается от прямых действий исключительно в силу своей деликатности. Но Вадик и вообще верил, что во всём без исключения бремя первого шага должно безоговорочно принадлежать мужчине. Применительно к ситуации и в соответствии с этим принципом он, конечно же, считал меня свиньёй, хотя не оглашал своего мнения вслух – мы с ним никогда не обсуждали эту тему. Но я и так догадывался. Впрочем, Вадик вряд ли мог претендовать на беспристрастность. Да и относился он ко мне, в целом, очень хорошо, это я твёрдо знал – то есть хорошо во всём, что не касалось Норки.
Увидев у меня в руках бутылку божоле, которую я в качестве дани довольно дурацкой, но уже установившейся традиции приобрёл по дороге, Ольга попыталась умчаться размораживать мясо, чтобы срочно готовить внезапно замаячивший совместный ужин. Но я задержал её ладони в своих, почти насильно усадил на тахту и всухомятку, даже без вина, рассказал всю сегодняшнюю историю – от начала до конца, почти без умолчаний и иносказаний, давая лишь краткие пояснения по ходу повествования, чтобы Норкиной хотя бы в грубых штрихах стала понятной общая картина. Она слушала меня внимательно, не перебивая, несмотря на нетерпеливые жесты, указывающие на спонтанные душевные порывы – выразить возмущение или дать Алле очередную исчерпывающую характеристику. Но всё это было вполне в Олином характере. А вот чего я совсем не ожидал, так это того, что она будет до такой степени напугана.
– И что теперь? – от тревоги Олин голос чуть дрогнул, даже природная бледность, когда я закончил, приобрела у неё зеленоватый оттенок.
– Не знаю!
– Господи! Какой ты идиот! Как ты любишь вляпываться в говно!
Я не ожидал от неё таких грубых слов и даже немного обиделся:
– Разве я виноват? Я же не мог знать, что произойдёт.
– Если бы ты не связался с этой гадиной, так уж точно ничего не произошло бы! А что теперь? Может, тебя уже вычислили по номеру машины? Может, уже под дверью ждут?
– Кто, менты?
– Да какая разница, кто? А если там этот, как его, Генка? Со своими дружками.
– Да ну! Вряд ли. К тому же я свой адрес у ГИБДДшников не менял, когда переезжал. Не думаю, чтобы Генка мог меня так быстро вычислить.
– В общем, мне плевать, что ты там думаешь, – отрезала Норкина. – Поживёшь несколько дней у меня.
И, предупреждая возражения, добавила:
– За свою нравственность можешь не опасаться. И не спорь! Я всё равно не дам тебе уехать. Или поеду с тобой – пускай нас вместе убивают.
– Ольга! Ну не преувеличивай! Никто никого пока что не убивает.
– Вот именно, пока что. Я тебя никуда не отпущу, можешь даже не дёргаться.
– Да я и не дёргаюсь – сказал я, хотя, подъезжая к Норкиному дому, дал самому себе обещание уехать, как только мы поговорим.
– Вот и хорошо, – сказала успокоенная Оля. – Я тебе на диване постелю.
– Ну постели, – ответил я.
Мы оба вели себя так, как будто не знали, чем всё это закончится. Те же самые фразы звучали, когда после своей «холерной» командировки я поддался на уговоры Норки и остался у неё ночевать. Это было ровно за две недели до того, как я познакомился с Аллой.
