Возникло ощущение, словно в душе погасили свет и он никогда больше не зажжется. И сегодня, когда я смотрю на себя в зеркало, я знаю, это не та Моника Бришар. Эта Моника стала старше и внутренне проще, будто ее стесали точильным камнем. И лучик простодушной доверчивости уже никогда не вернется в ее глаза.
В тех случаях, когда мы теряем так много, что это почти невозможно вынести, боль навсегда отпечатывается на наших лицах. И тот, кому однажды выпало тяжелое испытание, способен видеть эту печать у других. Когда я смотрю на Анну, я вижу прекрасную девушку, но я также вижу, что в ее глазах недостает того самого лучика. Он должен быть, но его нет. Его отняли у нее, и, подобно мне, она никогда не получит его обратно.
Филип улыбнулся матери. Он не мог открыть ей, что страдания Анны больше, чем боль утраты.
– Вполне вероятно, что ты права, мама, – сказал он. – Я знаю, в жизни Анны произошла по меньшей мере одна большая беда. Но возможно, было что-то еще более серьезное. Ах, мама, ты с каждым годом становишься все мудрее. Как это у тебя получается?
– А так! Ведь с каждым годом я становлюсь старше. Только и всего. Мудрость и возраст – две линии, которые всегда движутся в одной плоскости. И надо думать, я своим нутром, как ты это называешь, подошла очень близко к рубежу. Я имею в виду Анну. Но я согласна остановиться. Так будет правильнее. Если Анна желает хранить свой секрет, не стоит вторгаться дальше.
– Спасибо, мама, что не просишь рассказать тебе большее.
– Ты очень славный, Филип, но как мать я должна сказать тебе еще одну вещь…
– И это?..
– У тебя мало времени, сынок. Ты должен сейчас решить, как тебе быть с этой девушкой. Должен разобраться в своих чувствах. Между вами есть что-то, что выходит за рамки твоего сострадания к ней, а с ее стороны – благодарности тебе.
Филип встал с кровати и постарался придать своему голосу бесстрастность:
– Между нами ничего не может быть, мама. Анна уезжает. Таково ее желание.
– И ты веришь в эту историю с ее бабушкой?
Странный, лишь отдаленно похожий на смех звук вырвался из горла Филипа.
– Что касается Анны, мама, то я никогда и ни в чем до конца не уверен. Иногда мне кажется, что я знаю ее, а в следующую минуту оказываюсь совершенно сбитым с толку. И тогда я сознаю, что в действительности вообще очень мало знаю о ней. А про бабушку… как тебе сказать… я даже не вполне уверен, что Анна сама верит в ее существование.
Моника коснулась его руки.
– Ты все сделаешь как должно, Филип. Твой цинизм – это только бравада. Я знаю, ты всегда поступаешь как порядочный человек.
Сидя перед изящным туалетным столиком старинной работы, Анна расчесывала свои волосы. Она делала это с неистовством, порожденным скорее нервным состоянием, нежели желанием придать им блеск. Ее взгляд ежеминутно обращался к распахнутым французским дверям, отражавшимся в зеркале, тем самым дверям, которыми воспользовался Филип, войдя в ее комнату несколькими часами раньше.
Его поцелуй в саду, хотя и мимолетный, был страстный и желанный для обоих. Она знала, что Филип исполнит, что обещал, – вернется в ее комнату этой ночью. Она и боялась, и с надеждой ждала этого. Если он придет, она может не выдержать и уступить ему. И если она сделает это, ее сердце может оказаться разбитым.
Анна отложила щетку и закрыла лицо ладонями. «О Мик! Лаура! Почему вас нет сейчас здесь? Почему вам обоим нужно было покинуть меня, когда я так отчаянно нуждаюсь в вас? Вы бы подсказали мне, что делать».
Она ходила взад-вперед по комнате, но ее взгляд упорно устремлялся к дверям. Ум, блуждающий в плену памяти, вновь и вновь возвращался к прошлому. И как она ни пыталась усилием воли подавить страшные видения, они с мучительной ясностью вставали перед ней.
Она вспомнила ужасного Стюарта Уилкса, страх и отвращение, испытываемые в плену, в его доме. То тошнотворное чувство под ложечкой, когда его пальцы двигались по ее израненному телу. И он смел делать это сразу же после того, как чудовищно жестоко отнял жизнь у человека, любимого ею больше всего на свете!
Ей казалось, что она никогда не получит удовольствия от прикосновения рук мужчины к ее телу, никогда не насладится ощущением его губ на своих, его теплым дыханием на коже. Но этот мужчина… О Боже! Филип Бришар… был столь же благороден, как тот – отвратительно вульгарен; Филип Бришар предлагал ей разделить с ним страсть, тогда как Уилкс навязывал голую похоть; Филип был нежен с ней, а тот, ее обидчик, – груб и беспощаден.
Анна воображала, как руки Филипа вводят ее в незнакомое царство и как она добровольно следует за ним; она чувствовала, как его поцелуй возносит ее к высотам желания, дотоле неведомого, такого, о котором она даже не подозревала. И все эти фантазии, обретшие зримость и осязаемость, могли стать явью, если бы она только дозволила ему.
Она прошла к открытым дверям и вышла на балкон, заглядывая туда, куда выходила комната Филипа, на общую веранду. Она хотела, чтобы он был сейчас там. Ветерок остужал ее лицо, пылавшее лихорадочным румянцем, и сдувал волосы с ее лба, проясняя сознание.
