Грит летел до Пелла пять дней. Анна всё это время занята была тем, что караулила возле капсулы. Механизм был восстановлен, но повреждения позвоночника и некоторых оставшихся органов были слишком тяжёлыми. Анна понимала, что можно что-то сделать, и лаборатория говорила ей об этом; но она ничего не знала и не умела, и боялась всё испортить! Ивайр был жив, но в искусственно вызванной коме, чтобы не нарушился баланс между телом и машиной. Анна сходила с ума от тревоги, от страха лишиться его, от страха перед одиночеством на Грите. Она то пыталась строить планы, то бросала это дело и, впадая в отчаяние, начинала думать о смерти, о том, что гораздо лучше было бы умереть на Авельянде, то начинала надеяться неизвестно, на что. Она была плохой собеседницей для Чьяны, но та и не стремилась общаться. Они теперь жили в соседях — обе не хотели оставаться в одиночестве. Иногда вечерами Чьяна приходила к Анне, и они разговаривали, но понять друг друга им было гораздо сложнее, чем Анне и Ивайру. Благодаря последнему, его терпению и снисходительности, Анна постепенно менялась и училась понимать его; Чьяна не стремилась к этому, а Анна не умела быть такой, как её мероканец. Ей не хватало терпения, не хватало благожелательности и снисходительности. На самом деле Чьяна мало отличалась от Гиссара, и была только чуть-чуть получше сама по себе, почестнее, что ли, но при этом имела гораздо более циничные взгляды, чем даже сама Анна. Она мыслила несколько иными категориями, и жила совсем по иным принципам. У пеллиан даже идеальные нормы были занижены по сравнению с земными. Хотя, всё-таки, какие-то основные понятия о порядочности, добре и зле совпадали — люди есть люди, во всех мирах, и эта похожесть позволяла Анне и Чьяне всё-таки понимать друг друга. Возможно, не будь Анна так погружена в свои переживания по поводу выздоровления Ивайра, она сошлась бы с Чьяной ближе.… А может, и нет.
Если она не сидела возле Ивайра, или не общалась с Чьяной — что бывало чаще, — она сидела в крипте, избегая назойливости кресла, на полу, скрестив ноги, и выглядывая в пустоте космоса неизвестно, что. Иногда ей казалось, что она узнаёт контуры созвездий, но всякий раз понимала, что нет. Такие заметные созвездия, как Медведицы, Лебедь, Орион не могли остаться не узнанными.… Да и что она делала бы дома? Но так иногда становилось страшно! Лететь к кинтанианам? Но как?! Ивайр — убийца, его Союз не примет. Неизвестно, станут ли они лечить его, а если станут, то зачем?! И что станет с нею, кем она будет, как её примут, чем для неё обернётся этот шаг? Если бы она успела хоть что-то узнать, хоть в чём-то была уверена!
От всех этих мыслей ей становилось так страшно, что она обнимала колени и сворачивалась в клубок — крохотная женщина в огромном корабле посреди пылающей бездны, без родины и флага, без настоящего и будущего, заложница собственного ДНК и незнания. Она никогда не была религиозна, но в этой ситуации ничего, кроме отчаянного: «Помоги!», — обращённого к некой неопределённой силе, ей в голову не приходило. Но при этом она не могла не вспомнить, что точно так же молилась о сыне, и не была услышана. Может быть, она как-то не так просила, или эта сила не любила слишком гордых и сильных, или бездна была глуха к просьбам? Беспредельность её смиряла гордыню и меняла взгляды и ощущения. Рай? Ад?.. Она была слишком велика и непостижима, а рай и ад человеческого сознания были маленькими и жалкими по сравнению с ней. Если Анна и верила во что-то прежде, то теперь даже вера её подвергалась настоящей пытке. Избитое сравнение с куколкой и бабочкой в данной ситуации подходило идеально: прежняя гусеница — Анна исчезла, превратилась в куколку, которая мучительно переживала трансформацию и не понимала, что происходит с нею и зачем. Она не жила — она именно переживала этот период, не зная, кто она, зачем, для чего, что делает, с кем она и кто с нею, где её дом и есть ли он вообще?
Потом она вспоминала это состояние с недоумевающим и недоверчивым чувством: неужели она пережила это и не сошла с ума, и не сломалась, и не умерла? Когда космос пылал вокруг, и не было ни верха, ни низа, ни цели, ни смысла, ни надежды, ни возможности повернуть назад, ни мужества лететь вперёд? Она даже не очень-то верила собственным воспоминаниям, полагая, что преувеличивает теперь силу своего отчаяния, даже не подозревая, что преуменьшает её. Но это было много, много позже.
