Но и эмпирический пессимизм не следует излагать как связное учение, так как вообще было бы ошибкой преподавать философию незрелым мальчикам и девочкам. Достаточно, чтобы пессимизм как невысказанное предположение лежал в основе всех тех воспитательных принципов и внушаемых жизненных правил, на которые я выше кратко указал, и чтобы возникновение эвдемонологического оптимизма в детских умах никогда не было терпимо, но чтобы всякое такое представление было истребляемо в зародыше, прежде чем ему пустить корень и разрастись дальше. Столько эмпирического пессимизма, сколько нужно юношеству для его самоотвержения, оно всасывает само собою из прививаемых ему жизненных правил и принципов, если только беспощадно изгоняется всякое противоречащее притязание оптимизма. Ребенку достаточно знать, что он не имеет никакого права на счастье, что он существует не для того, чтобы быть счастливым, что он тем вернее не достигнет счастья, чем ревностнее будет за ним гнаться, что достижимая эвдемонологическая цель есть не счастье, а внутреннее довольство, которое всего скорее добывает тот, кто скромно и беспритязательно исполняет свой долг и с ранних пор закаляется против бедствий и страданий жизни.
Кто посредством таких педагогических принципов будет с детства вооружен для терпеливого перенесения зол и для бодрой выносливой деятельности, тот избавится от опасности впасть в сентиментальное расслабление, и при более зрелом развитии будет готов без колебания и испуга смотреть в глаза самой истине абсолютного пессимизма. Пессимистическая истина сама по себе не страшна; только в ее внезапном выступлении поперек излюбленному вымыслу счастия есть что-то пугающее, смущающее и подавляющее. Устрашающее действие этой истины на эгоиста состоит в том, что она ему внушает бросить его эгоизм и поступить на службу к нравственным задачам, не заботясь о собственной выгоде; нравственный же неэгоистичный человек найдет, что эти внушения пессимизма сами собою разумеются. Только для людей, воспитанных в оптимизме и взлелеянных обманчивыми иллюзиями, толчок, пробуждающий к пессимистическому познанию, может быть опасен, как и всякий внезапный кризис, но никак не для того, кто воспитан по пессимистическим принципам и закален раннею привычкой к пессимистической истине. Мнимые опасности пессимизма лежат не в нем самом, а искусственно вызываются оптимистическим воспитанием, которое посредством иллюзий вскармливает и выняньчивает эвдемонизм и фантазию счастья и затем воспитанного таким образом юношу выталкивает в грубую действительность, совсем иначе устроенную, для которой он вовсе не подготовлен и где он не может найтись.
А затем эти фальшивые воспитатели стараются свалить на пессимизм грехи собственной неправдивости и обманчивого прикрашивания; вместо того, чтобы так подготовлять своих воспитанников, чтоб они не были осилены робкою немощью пред лицом истины, эти воспитатели предпочитают совсем замалчивать истину, лишь бы только их педагогические грехи не вышли на свет Божий, и они могли бы плестись дальше в своей фальшивой оптимистической распущенности. Но истина не позволяет над собою смеяться и всегда одерживает победу, хотя иногда и после долгого замедления. Кто полагается на то, что может скрыть или подавить истину, тот всякий раз считает без хозяина. Как самая опасность внезапного и потрясающего познания пессимистической истины порождается только педагогическими стараниями закрыть и заглушить эту истину, так точно и единственный верный способ предотвратить эту опасность заключается в педагогической борьбе против эвдемонологического оптимизма, короче сказать — в пессимистической педагогике. Итак, да углубится современная педагогика в саму себя и да испытает свои принципы мерилом пессимизма, с которым она до сих пор пренебрегала как-нибудь сойтись и который она знает только понаслышке и в своем собственном искажении.