Но если бы эвдемонологический оптимизму был прав, то нельзя было бы понять, почему следует иметь в виду довольство малым и беспритязательность, а не приобретение ловкости для доставления средств удовлетворять самым высоким притязаниям. Если правда, что улучшение внешнего житейского положения опасно для душевного мира, что довольство живет скорее в хижинах, чем во дворцах, и что оно лучше упрочивается самоограничением нежели погоней за удовлетворением усиленных и утонченных потребностей, то этим уже сделана та уступка пессимизму, что либо внешний мировой порядок, либо внутренняя психологическая организация человека, либо и то и другое вместе так устроены, чтобы делать тщетным стремление к счастию путем удовлетворения усиленных потребностей. Если допустить тот факт, что жажда удовольствий и наслаждений приводит к отвращению от жизни, то это плохо соответствует воззрениям оптимизма, но тем лучше согласуется с пессимизмом. Практический материализм совсем не может быть опровергнут с оптимистической точки зрения, а разве только ограничен в той мере, которая требуется максимацией удовольствия посредством гармонии между влечением к приобретению и другими влечениями и посредством равновесия чувственных и духовных наслаждений. Но эта максимация сделает нужным установление для каждой личности особого отношения составных частей и заставит принимать во внимание индивидуальную восприимчивость к чувственным и духовным радостям; так как восприимчивость к чувственным наслаждениям есть общераспространенная и удобоудовлетворимая, а к духовным — более редкая и лишь с трудом может быть воспитана и усилена, то максимация удовольствия для целого человечества несомненно оправдала бы практический материализм в самом существенном, если бы только оптимистические предположения не были ложны.
Еще менее соединимо с эвдемонологическим оптимизмом требование предаваться идеальным стремлениям не ради собственного наслаждения и личного саморазвития, а ради самого дела. Что на свете может помешать мне преследовать самые высокие и благородные цели только из-за удовлетворения, которое я при этом ощущаю? Что должно мешать мне делать добро только ради внутреннего довольства, которое я сам замечаю при своем добром действии? Если это эгоизм, то я спрашиваю, что должно меня удерживать от возделывания — соответственным и предусмотрительным образом — моего эгоизма, совпадающего с моим индивидуальным стремлением к счастью? Какое мне дело до того, имею ли я право на счастье, или нет, и есть ли оно собственное и первоначальное назначение моего существования, если только у меня есть шансы в благоприятном случае действительно достигнуть желанного благополучия посредством моего эгоистического стремления? Если кому-нибудь угодно называть это эвдемонистическою псевдо-моралью, что мне за дело, когда эта псевдо-мораль достаточна, чтоб уберечь меня от урона и вреда и предначертать мне вернейшие пути к моему благополучию?
Если эвдемонологический оптимизм прав, то эвдемонизму несомненно принадлежит последнее слово в практической философии, и не остается больше места ни для какой автономной морали, которая не была бы эвдемонистическою; тогда утверждение какой-то настоящей морали против этой не настоящей — психологически неосновательно. Разве только гетерономная, на авторитете основанная мораль могла бы тогда еще попытаться навязать себя человеку; но в случае согласия с эвдемонистическою моралью она бы ее только подтверждала, а в случае противоречия не была бы в состоянии оправдать свою законность. Если эвдемонологический оптимизм прав, то человеческое благополучие есть высшая инстанция, которой все этические и всякие другие идеальные требования и притязания должны предъявить свое узаконение; а оно состоит в доказательстве, что они лучше и постояннее других служат последней цели — человеческому благополучию. Всякая попытка низложить эвдемонизм как практический принцип при предположении эвдемонологического оптимизма есть бессмысленное и ничем не оправдываемое предприятие. И с другой стороны всякая попытка ограничить и преобразовать эвдемонизм в смысле этического идеализма уже пользуется незаметным образом пессимистическими предположениями, которые в такой же точно мере ограничивают и преобразуют эвдемонологический оптимизм.