Откуда же это, наконец, происходит, что воспитание, мораль и религия потеряли в настоящее время свою идеализирующую силу, и несмотря на все напряжение оказываются бессильными бороться против возрастающего эгоизма и утилитаризма? Нет ли тут указания на то, что воспитание, мораль и религия в их настоящем виде одержимы некоторым внутренним противоречием, парализующим их идеалистические стремления и связывающим их мотивирующую силу? Все эти три фактора очевидно потеряли свою прежнюю силу мотивации только со времени просветительного периода прошлого столетия, когда прежняя пессимистическая основа христианского миросозерцания была заменена оптимистическою. Все эпохи великого религиозного подъема обусловливались издревле оживлением пессимистической основы религиозного сознания; но наше время хочет оживить религиозное сознание на основе оптимистического миросозерцания и таким образом само над собою издевается, отнимая у центрального религиозного понятия, именно у понятия избавления, все его содержание. Если счастие на земле достижимо, то как можно отсоветовать людям состоятельным искать его на тех путях, которые повидимому соответствуют их естественным свойствам и влечениям; как можно тогда запрещать бедным завидовать этим счастливым соперникам и жаловаться на свою собственную обиду? Совсем иное дело, если обладание большими материальными средствами не доставляет никакого увеличения счастия, а только налагает увеличенные и трудно исполнимые обязанности; тогда действительно можно внушать богатым, чтоб они удерживались от материальной роскоши и от сибаритства, как от дела безумного, и чрез то устраняли единственную осязательную причину зависти для бедных; тогда можно требовать и от бедных, чтоб они перестали завидовать даже тем, кто настолько безумен, чтоб идти путем сластолюбия. Если необходимое основание всякого практического идеализма есть самоотвержение, то практическое осуществление этого самоотвержения предполагает пессимизм.
Что идеализм пережил на целое столетие потерю своей пессимистической основы, он этим обязан только исторической инерции, сила которой однако ныне уже почти исчерпана и подорвана внутренним противоречием эвдемонологического оптимизма. Чтоб еще существующий остаток идеализма был спасен от полной гибели и вновь оживлен, для этого нужно снова оставить эвдемонологический оптимизм и заменить его пессимизмом. Эвдемонологический оптимизм так же неразрывно связан с эгоизмом, утилитаризмом и практическим материализмом, как пессимизм — с самоотвержением и идеализмом. Все старания спасти и усилить идеализм будут потерянным трудом, пока пессимизм не будет понят как необходимое предположение практического идеализма. Поэтому все, которые принимают к сердцу это спасение идеализма, должны бы собраться под знаменем пессимизма и бросить свою самоубийственную фантазию о единоспасающей силе оптимизма. Если вообще можно еще спасти идеализм для наступающего столетия, то это может сделаться только тем, что воспитание, мораль и религия опять станут на свою старинную почву пессимизма.
Теперь возникает дальнейший вопрос, каким образом практически учить пессимизму? Для народа этот вопрос давно уже решен наивыше стоящими религиями; иудейство видит в народе израильском страждущего слугу Божия, а для христианства эта земля есть юдоль печали, от которой избавляет только смерть. Обе религии требуют, чтобы человек исполнял свой долг ради Бога, не рассчитывая на личное вознаграждение в этой жизни; т.-е. обе учат эмпирическому пессимизму независимо от того трансцендентного оптимизма, который они удерживают как противовес и которым они осложняют мотивы нравственности. Отсюда явствует, что эмпирический пессимизм достаточен для воспитателя юношества и народа лишь на начальных незрелых степенях, что главное дело все-таки в нем, и что распространение пессимизма на трансцендентные сферы феноменального мира и на метафизическую область может быть предоставлено более зрелой степени развития. Наше теперешнее воспитание впадает в ту ошибку, что в слишком раннем детстве просвещает воспитанников такими метафизическими представлениями, до которых еще не доросло их понимание. Как только эта ошибка будет устранена, само собою разумеется, что и вопрос о запредельном оптимизме, или пессимизме останется до времени нетронутым, и воспитание будет довольствоваться главным образом эмпирическим пессимизмом, пока он не войдет в плоть и кровь воспитанников.