Милосердие, любовь, — конечно не любовь в смысле эгоистической страсти, которая хочет обладать своим предметом и господствовать над ним, но деятельная любовь, которая отдается без расчета, жертвует собою для любимого существа, — вот в чем в глазах Ибсена единственный источник настоящей жизни и счастья. Такая любовь вдохновляет благородные души, стремящиеся к общественной справедливости: такая любовь вдохновляет и Штокмана, который с помощью своей дочери предпринимает дело образования и просвещения своих сограждан, и Ганса Росмера, который хочет спуститься в ряды народа, неся ему свое евангелие согласия,благородства и радости, и Альмерса, который вместе со своей женой Ритой в память маленького Эйольфа посвящает себя трудной задаче воспитывать и учить бедных детей. Но чтобы жить истинной жизнью нет необходимости возвышаться до любви ко всему человечеству. Всякая искренняя и бескорыстная в самом существе своем любовь чиста и хороша в главах Ибсена. Он одобряет мужественного «прокладывателя дорог» инженера Борлейма, который предлагает свою руку Асте, прося ее разделить его судьбу, так как нужно быть вдвоем, и не для того, чтобы переносить страдания, а для того, чтобы наслаждаться радостями жизни. Искра этого священного огня блестит, может быть, даже в смиренной и преданной женщине, бедной Алине, которая по словам Сольнесса, — тоже своего рода архитектор, так как ее призвание — «строить маленькие детские души, детские души, сильные благородные, и прекрасные, которые могут сделаться прямыми и возвышенными человеческими душами». И эта религия любви не только не затемняется в последних пьесах Ибсена, но наоборот блестит все более ярким блеском по мере того, как великий поэт более и более вдается в пессимизм. Разве не любовь является скрытою пружиною его последней драмы: «Когда мы восстанем из мертвых»? Разве не потому Рубек и Ирена погружаются один в меланхолию, а другая в безумие, что они согрешили против закона любви? И когда, в развязке, они идут навстречу смерти, подняв глаза к небу, радуясь, что могут, ценою всего, что еще могла бы им дать жизнь, купить несколько мгновений полной и чистой любви, радуясь что могут раз, один только раз, прежде чем лечь в могилу, омочить губы в этом божественном напитке, — разве это не самый поразительный акт веры, не самое красноречивое выражение благоговения перед той религией милосердия, страстно-убежденным приверженцем которой Ибсен оставался всю свою жизнь? Жизнь, украшенная любовью, любовью, созданной из радости и самоотречения — это царствие небесное на земле — вот положительный вывод, к которому приходит философия Ибсена, и этой границы его пессимизм не переступает.
Один из лучших современных художников Германии, Макс Клингер, изобразил на знаменитой гравюре среди темной и обнаженной равнины человека, одиноко стоящего с поднятыми к небу руками; глаза его обращены на свет, разгорающийся вдали, на горизонте. Названием картине служат два слова: «
Именно таково положение ибсеновского идеализма перед лицом вечной тайны существования. Глубокий пессимист, он с неумолимой проницательностью видит всю печаль, всю скудость, все безобразие и всю пошлость настоящей жизни в этом осужденном на зло и на смерть мире.. Оптимист — несмотря ни на что, он сохраняет непобедимую веру в высший мир справедливости и милосердия и, может быть, — кто знает, — неопределенную надежду, что человечеству блеснут лучшие дни. И я думаю, что в этом своем убеждении писатель проявляет и нравственное величие и благородство.