Пессимизм Ибсена полностью

Вспомним, однако, что драма «Когда мы восстанем из мертвых» — не есть индивидуальная история одного данного художника, но — трагедия искусства — вообще. Ибсен не ограничивается описанием морального банкротства одного индивидуума; совершенно подобно Нитцше он нападает на одну из наиболее общепризнанных «ценностей». Он объявляет искусство чисто созерцательное, искусство, которое боготворит только прекрасную форму, — вредною силой. Рубек, также так и Боркман, совершил неискупимое преступление, убив жизнь любви в самом себе и в любимой женщине; он легкомысленно и беззаботно взял своими руками это «тело, трепещущее молодостью и жизнью, и вынул из него душу, чтобы лучше воспользоваться им, создавая свое произведение искусства». И однако, поступая таким образом, он только добросовестно выполнил миссию, для которой чувствовал себя рожденным; и он не без гордости может отвечать на упреки своей возлюбленной: «Я —  художник, Ирена. И я не краснею за те слабости, от которых, может быть, никогда не избавлюсь. Потому что, видишь ли, я родился художником. И как бы я ни старался, я никогда не буду ничем иным, кроме художника». В конце концов, он просто повиновался внутреннему закону своей натуры. Ирена понимает его и прощает ему, бросая ему в лицо кротко презрительное название «поэта». «В этом слове, друг мой, — прибавляет она, — заключается извинение, отпущение, набрасывающее покров на все слабости». Итак, Рубек не виноват, или, во всяком случае, не один он виноват. Ирена теперь обвиняет самое себя в непростительной ошибке. «Я была человеческим существом! — говорит она. — Мне тоже предстояло прожить жизнь, выполнить назначение. Смотри: я все бросила, я отказалась от всего, чтобы подчиниться тебе... Ах, это было самоубийство, преступление против самой себя... Я должна была производить на свет детей... много детей... настоящих детей, а не тех мраморных детей, которых кладут на гробницы. В этом было мое призвание. Я никогда не должна была служить тебе, поэт!»

Мысль Ибсена ясна. Чистое искусство губительно для жизни. Художник — высший эгоист, и эгоист тем более опасный, что у него нет сознания своего собственного эгоизма; он считает его бескорыстным инстинктом, возвышенным стремлением к идеалу. Искусство и любовь — две соперничествующие силы, исключающие друг друга.

Но разве эта антиномия неразрешима? Можно ли представить себе Сольнесса без его алчного, стремления к власти и к наслаждению? Можно ли представить себе Рубека, который не отдавался бы бесплодному обожанию формы? Впрочем, для Ибсена, повидимому, синтез жизни и искусства не кажется невозможным по самому существу. Он очень ясно указывает нам, что Рубек никогда не был более великим художником, чем в те счастливые дни, когда он смутно любил Ирену, и что конец его любви отмечает также начало его художественного упадка. Итак, высшего принципа искусства нужно искать в любви, а не в одной только красоте формы. Но осуществим ли для человечества этот идеал? Ибсен далеко не ручается за это: он показывает нам, что фактически могучий творец, вроде Сольнесса, влюбленный в свое искусство скульптор, вроде Рубека, самыми сильными своими инстинктами уносятся далеко от жизни любви — в ледяные области эгоизма.

Итак, в конце концов, последние драмы Ибсена оставляют чрезвычайно мрачное и угнетающее впечатление. Земля кажется ему мрачным и безнадежным царством греха и смерти, чем-то вроде долины Иосафата, населенной призраками и обманчивыми тенями. Человек живет постольку, поскольку его живит и согревает внутреннее пламя любви. Но это пламя почти у всех угасло под влиянием холодного дуновения эгоизма. Мы везде встречаем существа, которые считают себя живыми и которые, в сущности, просто, движущиеся трупы, мертвецы, еще не положенные в могилу, но распространяющие уже запах разложения.