С е р а ф и м а. Дать жизнь, отдать жизнь. Это еще не самое большое, Петр. Люди будущего станут такими, как их матери сегодня. И как их отцы. Кто это сказал, мой вечный бродяга?
Г е о л о г (упрямо). Пока ты дышишь, ты можешь еще все. Надо только всегда помнить об этом.
С е р а ф и м а (прижалась к нему). Я поцелую тебя, Петр… (Обнимает, целует в губы). Скажи, как это все случилось с тобой… там?
Г е о л о г. Как случилось? Не знаю. (Удивленно). Это было как удар молнии в ночи. Как внезапное падение с обрыва… Я сделал еще шаг вперед и позвал тебя, Симушка. Громко позвал…
Крутая, лютая метель налетает, захлестывает всю сцену и комнату.
Геолог, с трудом оторвавшись от Серафимы, идет, уходит в метель, высоко подняв руку. Идет медленно, словно преодолевая не только ураганный ветер и снег, а и нашу способность забывать и постепенно примиряться со всем неизбежным.
С е р а ф и м а. Ты позвал меня… Я иду к тебе, Петр! Еду к тебе. Хотя тебя уже нет. В таежную твою столицу с красным флагом на шесте…
Геолог удаляется, прощаясь с нами едва заметным движением руки.
Мы дойдем, непременно дойдем и построим, как ты мечтал, солнечный город в тундре. У самого Ледовитого океана. И в нем будут жить мой Женя и твоя Ольга.
В бешеном кружении метели исчезает, растворяется могучая фигура геолога.
Ты дал мне счастье, Петр. Трудное, единственное. А счастье — это всегда новое великое испытание.
Метель резко прекратилась. В комнате полный свет.
Серафима сидит в кресле в той же позе, что и после телефонного разговора с Сургутом. На плечах ее платок. Она плачет, впервые плачет, дав себе полную волю.
Раздается телефонный звонок.
С е р а ф и м а (поспешно утирает слезы, словно кто-то может ее сейчас увидеть, рывком снимает трубку. Хрипло). Слушаю.
Громко звучит ликующий голос Ж е н и, усиленный театральными динамиками.
Женя. Мама Сима? Я первый, да? Я обнимаю и поздравляю тебя!
С е р а ф и м а. И я тебя, сынка дорогая! Где ты, откуда говоришь?
Ж е н я. Откуда же еще? Из нашего «Гиппократа». Тут целая очередь к телефону. Мама Сима, самая хорошая на свете мама, я желаю тебе большого, настоящего счастья. Ты понимаешь о чем я?
С е р а ф и м а. И тебе самого большого счастья. Как я его понимаю. И чтобы быть достойным его.
Ж е н я. Он прилетел? И вы встретились?
С е р а ф и м а. Да, мы встретились… (С трудом сдерживая слезы). А у меня новости, Жень. Большие, важные новости.
Ж е н я. Наконец-то новости и у тебя! Я очень рад. Тут торопят, мамочка. Да здравствует эта ночь, да здравствуют новогодние чудеса! Увидимся утром, ма!
С е р а ф и м а. Увидимся утром, сын…
Громкие гудки в трубке.
Серафима молча стоит с трубкой, зажатой в руке, осторожно кладет ее на место.
На измученном осунувшемся лице женщины возникает слабая, еще совсем робкая улыбка.
Свет постепенно гаснет, на сцене темнеет совсем, и сразу же начинаются один за другим характерные телефонные звонки междугородней, а с ними и голоса, мужские и женские:
— Сима, родненькая? Это я, Ольга, со второго шебелинского промысла…
— Сима-Симочка, мы тут все, в Карпатах, дружно пьем за твое здоровье!
— С самым счастливым новым годом тебя, Серафима!..
И, вытесняя эти далекие и родные голоса, снова, как в самом начале, перекличка голосов на разных языках мира, и над всей страной и планетой — перезвон часов и колоколов.
