С м е р т ь. Грубиянишка! (Треплет Мишу за щеку.) При девушке, при милосердной сестре такие выраженья! Эх-хе-хе! Охамеешь с этой солдатней! Ну ладно, покедова! Я, кажется, койкою ошиблась. (Поет.) Что-то с памятью моей стало… (Вздыхает.) Считаю с вечера, считаю — и ошибусь голов на тыщу. Работы гибель! (Целует пальчики.) Гуд-бай, как говорится на одном острову… (Передвигается от койки к койке, напевая.) А умирать нам рановато, пусть помрет лучше дома ж-жена!
М и ш а. Вот распустилась, зараза, за войну! Во обнаглела!
Л и д а. Уж распустилась так распустилась! Властвует!
С м е р т ь (склоняется над Афоней Сидоровым). Как ты тут, болезный? Не сподобился еще?
А ф о н я (слабо борется со смертью). Уйди! Уйди! Креститься начну… Матюгом покрою…
С м е р т ь. Напугал! Я этих матюгов перетерпела-а-а! И в таких-то условиях женщина работай!..
А ф о н я. Какая ты женщина! Ты — зло!
С м е р т ь. А зло на чем замешено, мужик?
А ф о н я. Н-ну, на добре.
С м е р т ь. Вот то-то и оно-то! А я — как избавленье от всего.
А ф о н я. Поди ты! Покрою! Правда, покрою!..
С м е р т ь. Не посмеешь! В последние часы мои клиенты суеверны. Давай-ка поторапливайся! Дюжишь, дюжишь… Другой бы околел. Обход мой продолжается. Косьба идет. Большая косьба…
За сценой слышны крики: «Смерть! Смерть!»
Иду, иду! Чего вы орете? Вас много, я одна… (Исчезает во тьме.)
Л и д а (считает пульс у Миши, опускает его здоровую руку на одеяло). Ну, как вы?
М и ш а. Да я-то ничего. Как вы?
Л и д а. Я тоже ничего.
М и ш а. Ничего на ничего — и получается ниче.
Л и д а. Герой! Шутник! Обалделый от наркоза. Лежи и не дрыгайся. А то она, эта дама, тут поблизости.
М и ш а. Ниче, значит, нельзя?
Л и д а. Ниче.
М и ш а. Ты какую книжку читаешь?
Л и д а. Интересную. (Хочет уйти, но задерживается.) Стихи. Сборник стихов. Тут Пушкин, Блок, Есенин, Тютчев, Ахматова. Читал?
М и ш а. Не-е, я стихи не люблю. Я больше про разбойников да про пиратов люблю.
Л и д а. Тоже занятная литература. (Мнет конец косынки.) Неужели и это вот не нравится? «Вокруг белым-бело, так чисто, пусто так. Зима? Нет, не зима. Светло, а снега нет. Ах, этот белый цвет, ах, эта чистота… Зачем палаты красят в белый цвет? Припомнилось опять: от крови красный наст, и пламя ран, и горя чернота. О, госпитальный цвет! Разительный контраст жестоким фронтовым двум траурным цветам! Других на свете нет. Поклясться был готов! Победы красный цвет, вей знаменем, гори. Мальчишкой верил я, что в спектре семь цветов. А было на войне три цвета. Только три!»
М и ш а. Здорово!
Л и д а. Вот! А то: про пиратов люблю…
М и ш а. Да стих-то у тебя как-то душевно произносится. Слушал бы и слушал.
На койке заворочался Попийвода, приподнял голову Рюрик. Лида это заметила.
Почитай еще? Поговори!
Л и д а. Нельзя. Сосед, Попийвода, заворчит.
М и ш а. Сосед? Да, сосед у меня… А тебя как зовут?
Л и д а. С этого и начинал бы, как все добрые люди. Лида. А тебя?
М и ш а. Мишкой. Ерофеев Мишка.
Л и д а. Вот мы и познакомились. Спи. На рассвете так хорошо спится…
М и ш а. Ага, познакомились.
Опять в палате появляется С м е р т ь.
А ф о н я. Сестра! Сестра! Сестренница!
Л и д а. Я все-таки пошла. Зовут. (Погладила мимоходом по щеке Мишу.) Ну, как от нее избавиться? Как отмолиться?
А ф о н я. Сестренница! Тут Смерть! Так и шастает, так и шастает… Отгони ее от койки! Отгони…
Л и д а. Сейчас! Сейчас! (Хватает полотенце, машет им.) Уйди! Уйди! Проклятая! Уйди!
С м е р т ь, ухмыляясь, пятится, отступает в темноту. Афоня успокоенно расслабляется. Лида дает ему попить из мензурки, озирается вокруг, вглядывается в темноту, подходит к столу, склоняется над книгой. За спиной ее светлеет квадрат окна. Жилы дерева становятся темными. Голова Лиды клонится к книге. В палате продолжается война — редким выкриком, далекой пулеметной очередью, вспышкой ракеты за окном…
Медленно светает.
