Пьесы полностью

Л и д а. Не переживай. Обычная картина. Ой, температура подпрыгнула.

М и ш а (неожиданно для себя погладил руку Лиды). Как подпрыгнула, так и спрыгнет. А наркоз ты мне давала?

Л и д а. Я. Говорю же — старшая сестра не вышла. Она прекрасный анестезиолог. Я первый раз. Изнервничалась вся. А ты мучился, бился, рвался, рубашку испластал.

М и ш а. Сколько раз сосчитал?

Л и д а. Сто двадцать. (Шарит в кармане, перебирает порошки.)

М и ш а. А первый раз, когда ранили, всего семь раз. Раз — вдох, два — выдох… И готов! (Пауза. С тоской.) И вздымет со стола, и понесет, будто звездочку в темную ночь… Летишь и видишь, как гаснешь… Вот так, поди, и умирают люди? А тебе самой-то не приходилось бывать под наркозом?

Л и д а. Нет, не приходилось. (Нашла порошок, развернула.)

М и ш а. И не надо, и не надо. Ну его!

Л и д а. Но я представляю. (Высыпает Мише в готовно подставленный рот порошок, дает запить.) Я маленькая в станице у бабушки в гостях играла с ребятами, они бросили в меня ворох соломы, навалились… Я задыхаюсь, боюсь, они не отпускают…

М и ш а. Во, во! Точно! Хочется рвануться, выкрикнуть удушье…

Л и д а (сама себе, тихо). Ты и рванулся. Чуть-чуть пошевелил пальцем. И крикнул. Шепотом, едва слышно.

М и ш а. Третье ранение… сказывается.

Л и д а. Потом, после войны, долго не сможешь заходить в аптеки и больницы — дурно будет делаться от запаха лекарств.

М и ш а. Дожить еще надо до этого «потом». Ох и порошок! Тьфу! Голимая отрава.

Л и д а. Ничего, ничего. Может, температуру снимет? (Щупает лоб Миши.) А мне тебя жалко было…

М и ш а. Жалко? С чего бы?

Л и д а. Лежишь распятый на операционном столе. Рубашка рваная, пульс слабый, жизнь едва в тебе теплится… только пот на лбу… мелкий-мелкий выступает… Я его вытру тампоном — выступит, вытру — выступит… И радуюсь — живой человек, только беспомощный… И вот — ты не смейся, ладно? И вот у меня такое ощущение, что ты мой младенец, ну, мой, совсем мой, мною рожденный… Не смейся, пожалуйста.

М и ш а. Че уж я, совсем истукан? Только вот… младенец — и сразу матом.

Л и д а. Это ж в беспамятстве, когда просыпаться начал. Бывает… Мало хорошего слушать такое, да куда денешься? Работа.

М и ш а. Лан. Ты, это самое… прости меня.

Л и д а. Так и быть… Прощаю. Какой спрос с дитя? С условием: не будешь больше лаяться?

М и ш а. Вот гад буду!

Л и д а. Ну уж… если гад, тогда, конечно… Ой, идти ведь мне надо!

М и ш а. Посиди еще маленько.

Л и д а. Две минуты.

М и ш а. Пять.

Л и д а. Хорошо, пять. (Пауза.) Ой, до чего я устала! Вот легла бы здесь, на пол на голый, и заснула.

М и ш а. Ты будешь еще приходить?

Л и д а. А как же? Я работаю здесь. Учусь в мединституте и работаю, чтобы карточку усиленную получать…

М и ш а. Не-ет, ко мне, сюда…

Л и д а. К тебе? А тебе хочется, чтоб я приходила?

М и ш а. Да!

Л и д а. Постараюсь! (Потрепав его по отросшему чубу.) А ты постарайся уснуть, ладно? (Уходит.)

Шестопалов грузно поворачивается, из недр постели достает красную грелку, отвинчивает пробку, брезгливо выплеснув из мензурки лекарство, наливает в нее из грелки. Выпив три мензурки подряд, Шестопалов утирается, теребит за одеяло соседа.

Ш е с т о п а л о в. Афонь! Афонь! Может, подживишь душу?

Не отзывается Афоня. В палату вкатывается тележка. Н я н я  и  П а н а  берут Афоню вместе с одеялом, перекладывают на тележку, везут. Возвращаются  П о п и й в о д а, В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к, Р ю р и к.

П о п и й в о д а (сторонясь тележки). О то ж сотворилась жизнь! Две у ии дороги: у наркомзем и у наркомздрав, и всего один перекресток…

Шестопалов протягивает Попийводе мензурку.

(Опрятно выпив, утер усы, грузно поник.) Хай живэ той русский мужик Ахвоня.

Р ю р и к. Щеб не пекло! (Принимает мензурку от Шестопалова, несет Мише, встревоженно.) Э! Э! Кореш! Ты че? Ты че? Весь горишь?

М и ш а. Ти-ха! Ша! А то загремлю вслед за Афоней…