Пьесы и сценарии полностью

— Как тушить?! Вон лопаты разби… разби… раздавайте людям! Снегом засыпайте!

Убежал дальше. Вместо него в кадр въезжает лошадь и голова казаха со щиплой бородёнкой, в рыжей шапке (сам казах сидит ниже). До чего ж спокоен казах! — как идол в степи.

Полыганов оскалился (не он ли и поджёг?..):

— Что ж, ребята, приказ — лопаты брать. Снег руби — и кидай туда. Кидай.

= Над санями. Безучастно разбирают лопаты.

Их жестяной грохот.

Общий вид

= пожара. Уже падает сила огня. Уже стены местами выгорели до земли. и — жалкие мелкие человеческие фигурки копошатся вокруг.

Набирает силу звука — заупокойная месса.

Ближе.

= О, лучше б их не заставляли! Эти несовместимые с пожаром медленные подневольные движения рабов.

Мы движемся, движемся перед их растянутым фронтом. Они скребут лопатами лёд — и бросают жалкие горсти его в нашу сторону, в нашу сторону.

Лица их, красные от огня, злорадны и скорбны.

Заупокойная месса!

= Маятник. Мы не видим, где он подвешен (над экраном где-то). А низ его очень медленно проходит по экрану, самым видом своим обомшелым показывая, что считает не часы. Он проходит в одну сторону, снимая с экрана догорающий пожар, заменяя его скудным выжженным степным летом, которое мы видим через колючую проволоку.

И проходит в другую сторону, заменяя лето пеленой и сугробами зимы (но неизменна осталась колючая проволока).

Качанье. Опять лето.

Качанье. Опять зима.

Последним вздохом умерла музыка.

= Последним качанием маятник открывает нам

обычный экран.

= Снизу вверх по нему медленно движется белая бумага, на которой с канцелярской красивостью выписано —

и голос Мантрова, содрогаясь, повторяет эти слова раздельно:

Бумага останавливается на последних строчках. С верха экрана над ней выдвигается ручка с пером. Виден обшлаг защитного кителя с небесным кантом. Снизу навстречу ей появляется тонкая нервная рука Мантрова.

Берёт перо. Подписывается. На это время рука в кителе скрывается,

затем, сменяя руку Мантрова, возвращается с тяжёлым пресс-папье

и неторопливо промокает, раскачивая, раскачивая

всё крупней

пресс-папье. Тоже как маятник.

Взрыв наглой эстрадной музыки, хохот саксофона.

= Белая скатерть во весь экран, и та же самая рука Мантрова тянется за рюмкой. Уносит её.

= Виктор пьёт. Опустив рюмку, смотрит горько…

= …на первую скрипку. Тот играет и, кажется, насмехается. Лицо у него такое же толстое и внешне добродушное, как у…

наплывом

= что это? С–213? Нахально оскалился, покачиваясь в такт, подмигнул!

Широкий экран.

= Вот и весь оркестр. Нет, это почудилось. Никакого С–213. Ресторанные оркестранты.

= И весь ресторан на веранде. Розово-фиолетовые цветы олеандров заглядывают в её пролёты.

= Альбина берёт Виктора за руку:

— Вам больно вспоминать! Не надо! Не надо!

= Муж золотистой дамы:

— Да и какой дурак это придумал — старое ворошить? Сыпать соль на наши раны!

Ест с аппетитом.

Дама:

— Вспоминать надо только хорошее! Только хорошее!

И Виктор согласен. Он нежно смотрит на

= Альбину. Вот она, истина и жизнь! — хорошенькая девушка, цветок на груди.

Только хохочущая музыка раздражает, напоминает…

= Соединённые на столе руки — мужская и женская.

Похожи на те. и не похожи.

= Молодые встают:

— Мы хотим побродить.

Старшие кивают:

— Идите, конечно, идите.

= И Альбина, а за ней Виктор проходят между столиками

= под арку входа — Ресторан «Магнолия» —

и спускаются к нам по ступенькам, держась за руки.

Навязчивая музыка глуше и исчезает.

= Завернув по аллейке с розовой ватой цветов,

они останавливаются в уединённом уголке.

Альбина, волнуясь:

— И не надо ничего рассказывать! Я всё понимаю! — мой отец умер в лагере. Но вы победили все ужасы, вы оказались сильнее других!

Виктор: