Пьесы и сценарии полностью

Следуя кивку, Нержин оглянулся и привстал: в кабинете оказался и третий человек — скромный, в гражданском, чёрном; он молча поднялся с дивана. Тоже зэк? Узнавая, узнавая его — не смеет назвать, опасаясь повредить.

ЯКОНОВ (успокоительно рокочет): Воистину, в секте математиков завидный ритуал сдержанности. Математики мне всю жизнь казались какими-то розенкрейцерами, я всегда жалел, что не пришлось приобщиться к их таинствам. Не стесняйтесь. Пожмите друг другу руки. Я вас оставлю на полчаса: для дорогих воспоминаний и для информации профессором Веренёвым о задачах, выдвигаемых перед нами Шестым Управлением. (Плавно ушёл.)

НЕРЖИН (с большим волнением): Пётр Трофимович! С тех пор… с тех пор, как я писал у вас курсовую работу… девять лет… вся полоса фронтов… Белоруссия, Польша, Восточная Пруссия… а потом тюрьмы… пересылки… лагеря в морозах… А вы?..

ВЕРЕНЁВ (как бы застенчиво): …Эвакуация… вернулся… защитил докторскую…

НЕРЖИН: А как попали в это Ведомство?

— Направили… Да отказаться можно было, но… тут ставки двойные и больше… Четверо детей…

— А из нашего выпуска… кого убили… кого ранили, потом кандидатскую защитил. А профессора? А Дмитрий Дмитрич?

— Его в бомбёжку контузило, полуживого увезли в Киргизию… А сын его, доцент, помните, красавец, Степан… ушёл с немцами… Такое предательство… А за что — вас..?

— За образ мыслей. В Японии есть такой закон, что человека можно судить за образ его невысказанных мыслей.

— В Японии! Но ведь у нас такого закона нет?

— У нас-то он как раз и есть. и называется Пятьдесят восемь — десять.

Пауза. Они сели друг против друга, через маленький лакированный столик. Начинается деловой разговор. Мы его не слышим, только видим. Нержин пристально слушает, постепенно всё более поникает.

ВЕРЕНЁВ (слышим обрывками): Гарантировать стопроцентную нерасшифровку телефонных разговоров… Углубить и систематизировать криптографическую работу здесь… Перетряхнуть кое-какие формулы и методы… Нужно много математиков — и я рад увидеть здесь своего бывшего студента…

НЕРЖИН (тяжело поднимая голову): Пётр Трофимович… А вы… сапоги умеете шить?

— Как вы скзали??.

— Я говорю: сапоги — вы меня шить не научите?..

— Я, простите, не понимаю…

— Пётр Трофимович! В скорлупе вы живёте! Мне ведь, окончу срок, — ехать в глухую тайгу, на вечную ссылку. Работать я руками ничего не умею — как проживу? Там — медведи бурые. Там Леонарда Эйлера функции ещё три мезозойские эры никому не вознадобятся.

— Что вы говорите, Нержин? В случае успеха работы вас как криптографа досрочно освободят, снимут судимость, дадут квартиру в Москве…

— Эх, Пётр Трофимович, скажу вам поговорку доброго хлопца, моего лагерного друга: «одна дьяка, что за рыбу, что за рака». Дьяка — это по-украински благодарность. Так вот не жду я от них прощения, и рыбки им ловить не буду.

Входит осанистый Яконов.

НЕРЖИН: Воля ваша, Антон Николаич, но я считаю свою задачу в Акустической незаконченной.

ЯКОНОВ (уже стоя за своим столом, оперев кулаки в стол): Математика! — и артикуляция. Вы променяли пищу богов — на чечевичную похлёбку. Идите.

Акустическая.

Хмурый Нержин подошёл к своему столу. Не садится. Рубина рядом нет. Симочка через стол смотрит с большой тревогой.

СИМОЧКА: Глеб Викентьич! Может быть, вам сейчас некстати. Я бы хотела прочесть для пробы следующую таблицу, вы не можете послушать, проверить?

НЕРЖИН: Да, конечно, пойдёмте.

Входят в акустическую будку, закрываются там.

В будке.

Стены обиты мягким материалом. На столике — два микрофона, еле помещаются два стула.

СИМОЧКА (обеими руками за плечи Нержина): Что было? Что?!

НЕРЖИН: Да, перепёлочка… Кажется, меня скоро отправят.

СИМОЧКА (повернулась в его руках, роняя платок с плеч): За что-о же??

НЕРЖИН: Можно было остаться. Отдаться в лапы осьминогу криптографии. Четырнадцать часов в день теория вероятностей и теория ошибок. Мёртвый мозг. Сухая душа. Что ж останется на размышления? Жить — чтобы только сохранить благополучие? и всё равно мы с тобой уже не были бы вместе,

СИМОЧКА (виснет на его шее): А скажи: что? О чём ты думаешь всё время? Что ты пишешь и прячешь?

НЕРЖИН (глаза в глаза): Скажу. Пишу — историю русской революции. Как именно и что происходило. Этого у нас никто не знает. Эти листики — моя первая зрелость. Но с этим — не выпустят. Теперь всё равно сжигать.

СИМОЧКА: Так оставь мне! Я — увезу отсюда! сохраню! спрячу!

Сливаются в крепком объятии.

Гудит индукторный полевой телефон. Симочка, раскраснелая, в растрёпанной кофточке, берёт трубку, нажимает разговорный клапан, но, держа вдали, безстрастным мерным голосом.

СИМОЧКА: …дьер…вскоп…штоп… Да, я слушаю, что, Валентин Мартыныч? Двойной диод-триод? Кажется, есть шесть-гэ-два… Сейчас, кончу таблицу… гвен… жан…

Отпустила клапан, трубку. Жарко целуются.