Иван Тимофеевич вдруг встал с колен и сел рядом со мною на кровать. Взгляд его был блуждающий и туманный, в темных зрачках отражался свет лампады.
Помолчав с минуту, Иван Тимофеевич вздохнул и произнёс:
— Он ушел, да?
— Ушел, — тихо сказал я. Сердце мое сжалось.
— Ты правильно сделал, Герман, что не сказал ему о Кате.
— Это вам спасибо, Иван Тимофеевич. Если б не вы, я бы точно проговорился. А Родин — дерьмо, а не человек. И надо было мне его притащить к вам домой. Честно говоря, он сначала показался приличным человеком.
— Первое впечатление обманчиво, Герман, — сказал старик. — Погода опять плохая, — вздохнул он, переводя тему разговора. — Когда же это все кончиться?
— Мне и самому уже надоел этот дождь, — улыбнулся я.
Помолчали.
— Надо ведь, — воскликнул я. — Такое совпадение бывает, наверное, не чаще, чем в сто лет раз. Трудно поверить, что у такой девушки, как Катя, может быть такой братец. А, по большому счету, плевать мне на него! Сейчас поеду в редакцию с Катериной мириться.
— Правильно. Поезжай — тебе нужно с ней поговорить. Только не говори ей о Родине, а то можешь все испортить. Помнишь, он сказал, что они не ладят?
— Конечно, помню. Все будет отлично. Да, — вспомнил я, про кошелек у меня в руках, на который старик не обратил внимания, — он потерял свой кошелёк! Я нашел его под столом в гостиной.
— М…м…м, — протянул старик, — интересно. А ты его открывал?
— Нет, — сказал я, — я подумал, что не стану этого делать.
— Правильно, Герман, и не открывай от греха подальше. Мало ли, что? Знаю я этих богатеньких чиновничьих детишек…
— Вы как скажете, Иван Тимофеевич, — засмеялся я, — какой же он чиновничий сынок? От него родной отец, этот самый чиновник, и отвернулся.
— Все равно не открывай, — настаивал старик. — Мне кажется, что он сам должен непременно объявиться и забрать его.
— Правильно вы говорите. В конце концов, это даже неприлично.
— Я тоже так считаю.
— Ладно, пойду, а то опоздаю. Мне очень нужно объясниться с Катей. Я очень сильно её люблю. А она, похоже, меня никогда не полюбит, — с грустью сказал я.
— Почему ты думаешь, что она тебя не полюбит?
— Я почти в этом уверен, — вздохнул я. — Но поговорить мне с ней необходимо.
— Поступай, как знаешь. И знаешь что?..
— Что?
— А ничего… Иди. Ничего не хочу говорить, — махнул рукой Иван Тимофеевич.
Огонёк в лампаде задрожал. По стене запрыгали тени.
Наскоро приведя себя в порядок, я вышел на улицу, где опять дождь лил, как из ведра. Путь мой был в редакцию.
Дождь на улице шел проливной. Зонт я забыл дома, но, выйдя на порог, решил за ним не возвращаться. От подъезда дома до остановки общественного транспорта было не более пятнадцати метров. Я в два шага, перескакивая большие лужи, оказался у плотно набитого людьми автобуса.
В этом городе общественный транспорт был для меня самым тяжелым испытанием. В салоне автобуса было душно и даже мерзко. Кругом мокрые люди, прислонившись друг к другу, тяжело дышали. От некоторых был и вовсе тяжелый дух. Всматриваясь в лица пассажиров, я нашел их почему-то удрученными и грустными до безнадежности. У многих мужчин были испитые лица, и от них тяжко пахло перегорелою водкой. Прямо передо мной, на сидении, расположилась древняя старуха с очень страшным лицом. Она поминутно делала движения, будто жуёт что-нибудь своим беззубым ртом, и что-то бормотала себе под нос. Возле меня, слева, стоял согбенный старик в рваной и потертой куртке. Его, на выкате, глаза, не отрываясь, смотрели в запотевшее окно автобуса, за которым ничего не было видно. За спиной кто-то громко кричал, разговаривая по телефону. Говорящий человек то и дело повторял: «Лен, ну Лена… Хорошо, я понял. Лен, ну Лена…» Раздражение мое росло. В этой компании мне нужно продержаться четыре остановки.
Во мне стала проявляться в некоторой степени мономания. Я не мог отвлечься от мысли о Катерине. Размышления о ней не отпускали меня ни на секунду. В то же время ничего кроме фразы «что я ей скажу» не шло на первый план. Я все думал, думал, думал, а окружающая меня действительность исчезала, становилась как бы малозаметной. В мир людей из мира мыслей меня возвращал резкий, громкий и дребезжащий звук, то и дело раздававшийся из небольших музыкальных колонок для оповещения пассажиров. «Та…рам…пам…пам, — разрывались колонки, — следующая остановка — площадь Революции». Как только раздавалось это «та…рам…пам…пам», я, вздрагивая, ловил свое сердце где-то в районе пяток. Так часто бывает, когда тебя резко выдергивают из глубокой задумчивости или попросту пугают.
За две остановки до редакции я почувствовал, что меня кто-то трогает за правый рукав. Я обернулся. Передо мной стоял молодой человек, на вид не старше двадцати лет. Голубые глаза его просительно смотрели на меня. Одет он был грязно. Светло-русые волосы были похожи на паклю. Лицо было смиренным и кротким. Губы тонкие, немного улыбающиеся. «Что ему нужно?», — подумал я и отвернулся. Молодой человек снова дернул меня за рукав.
— Что тебе нужно? — полушепотом, довольно резко поинтересовался я.
