В редакции было все, как всегда. По длинному коридору ходили какие-то люди, глухо хлопали двери, пронзительно звонили телефоны, нудно скрипели принтеры, кто-то громко и настойчиво что-то доказывал за дверью главного редактора… Уборщица Лида развозила грязь по рваному линолеуму. Я, неохотно поздоровавшись с Лидой, пряча свое лицо, прошел в тот самый кабинет, где вчера произошло уже известное безумие. Мне не очень хотелось вступать с кем-либо в разговор.
В кабинете никого, кроме журналиста Мурашко не было. Этот Мурашко был огромным человеком с курчавыми русыми волосами и губами, пухлыми, как два пельменя. Весил он, наверное, килограммов сто, если не больше. Мурашко постоянно что-то жевал и старался всех угостить. Вообще, он был весьма добродушный парень. Я за все время работы в редакции не услышал от него ни одного грубого слова. Иногда казалось, что он всех любит.
В кабинете было мрачно и темно. На Катином столе разрывался телефон. На подоконниках уныло стояли всеми забытые фикусы и кактусы. Стекла на окнах были запотевшие. Гудели лампы дневного света; одна из них моргала.
— Привет, Гарин, — доедая пончик, поздоровался Мурашко, — ты чего опаздываешь? Батюшки мои! Что с твоей рожей?
— Тихонова не приходила? — игнорируя возгласы Мурашко, резко спросил я.
— Нет, не приходила. Она позвонила и сказала, что у неё семейные проблемы. По-моему, она взяла за свой счет. Так что с твоим лицом, Герман?
— А что с ним?
— Ты себя вообще видел в зеркало?
— Я не хочу об этом разговаривать, — сказал я и судорожно начал точить карандаш.
— Молчу,…молчу. Кстати, — повысил голос Мурашко, — ты в курсе, что Жабина уволили?
— Ты сейчас серьезно это говоришь? — спросил я, думая в тот момент только о Кате. «Что, черт возьми, значит «семейные проблемы» и «за свой счет»? Что же могло произойти? Боже мой!»
— Я толком не знаю ничего. Говорят, ему сам Марк Соломонович позвонил, и распекал его минут тридцать по телефону, после чего Жабин написал «по собственному желанию». Мне кажется, он и тебя уволит.
— Откуда ты знаешь? — удивленно спросил я, проворачивая карандаш в точилке.
— Так ведь главный редактор прибегал и тебя спрашивал… А вообще, я считаю, что ты правильно сделал. Он последнее время совсем обнаглел…
— Нет! — крикнул я и сломал карандаш.
— Что нет? — удивился Мурашко.
— Я не хочу об этом разговаривать. Давай не будем об этом продолжать.
— Хорошо, как скажешь.
Помолчали минуту.
— Герман, — обратился ко мне Мурашко, — тут материал готов в октябрьский номер, ты бы посмотрел.
— Извини, — тихо сказал я, — я позже это сделаю. Хорошо?
— Как скажешь. Знаешь, — вставая, произнес Мурашко, — я пойду к верстальщикам зайду.
— Давай, — сказал я, а сам подумал, что именно этого мне и надо было.
Мурашко вышел, хлопнув дверью. «Значит, Катя не вышла, — промелькнуло у меня в голове, — что же могло произойти? Зачем я его ударил Жабина? Вот болван!» Волнение росло.
Я снял трубку и набрал номер питерской редакции. На звонок своим милым и всегда приветливым голосом ответила Лиля, секретарь Марка Соломоновича.
— Лиличка, здравствуй, — сказал я, — это Гарин.
— Здравствуй, Герман, как дела?
— Ничего хорошего, — отрезал я, — дождь второй день льет, как из ведра. А ты как?
— Хорошо. Ты чего хотел?
— Мне нужен Марк Соломонович. Он на месте?
— Да, сейчас переключу. — В трубке заиграл Моцарт.
— Я слушаю, — раздался густой бас Марка Соломоновича.
— Здравствуйте, Марк Соломонович, это Гарин, — волнуясь, промямлил я, — мне нужно с вами поговорить.
— Это мне нужно с тобой поговорить, — заревел, как бешеный, Марк Соломонович. — Что вы мне, два придурка, там устроили? Бабу не поделили…
— Она не баба! — сорвался я.
— Ах, не баба! Ох, прости меня, Гарин, не так выразился. Я и не знал, что ты такая нежная натура, — язвил «хохол». Знаешь что, Ромео, ты мне порядком надоел. Какого хрена вы вчера драку там устроили. Бог с ним с Жабиным, но ты, ты зачем полез в драку, придурок малолетний?
Отповедь длилась около двадцати минут, после чего Марк Соломонович сказал:
— Ты уволен. Слышишь меня? Ты у…во…лен! И никто тебе больше не поможет! Катись из моей редакции к чертовой матери! Дяде твоему я сам позвоню…
— Хорошо, — сказал я.
— Сейчас пойдешь к делопроизводителю и напишешь там заявление. Ты меня понял?
— Понял.
— Потом получишь деньги, которые тебе причитаются у бухгалтера. Все.
— До свиданья, Марк Соломо…, — я не успел договорить. В трубке раздавались отрывистые гудки.
— Да пошел ты в задницу! — крикнул я, шарахнув трубку на место.
Через три минуты с заявлением в руках я вошел в кабинет делопроизводителя. Милая Анюта своими большими карими глазами смотрела на меня. В тоненькой ручке она держала мою трудовую книжку.
— Тебя в самом деле уволили из-за вчерашнего случая? — удивленно спросила Аня.
— Да, — коротко ответил я и сел на стул.
— Что ты теперь будешь делать? В Питер обратно поедешь?
— Не знаю.
— Что-то ты сегодня не очень разговорчив.
— Не хочется сейчас разговаривать.
— Понятно, — протянула Аня и пробежала глазами по моему заявлению.
