— Вот это ты правильно сейчас сказал, — заметил Константин Константинович. — Это ты в точку!
— Все это сказки, — продолжал я, как по вдохновению, — сказки! Люди страдают здесь и сейчас, а не где-то там потом. Ведь у каждого народа свои сказки. А может, это изначально была одна сказка, которую каждый народ переписал и понял по-своему. Понял и взял из нее только то, что ближе его менталитету и традициям. Скорее всего, так и было. Первую сказку написали какие-нибудь шумеры, а все остальные только переписывали и переводили, интерполируя в текст перевода отсебятину. Все это смешно и грустно одновременно. Грустно от того, что люди сами выдумали сказку и сами же в нее поверили, как дети. А кто-то еще и наживается на этих сказках. Почему в храмах идет торговля? Почему я не могу прийти со своей свечкой? Почему я плачу за молебен? Почему так? Отчего пьяный поп может кататься по городу и сбить маленькую девочку, а дело потом заминают? Как это так? Кто они такие, черт бы их побрал?! Они такое же дерьмо, как мы! Уж бабкам свечки дать не могут. Они ведь последнее им несут. А им все мало! Им и так везут обозами. Всякая шваль, которая ограбила сто человек, а теперь грехи замаливает, она и везет. А попы им грешки отпускают. Вот здорово придумано! Вот это бизнес. Как в одном фильме герой сказал: «Моя фирма вторая по величине, первая — католическая церковь». Много вопросов, но нет ответов. Почему мой отец, добрый человек, умер, а мразь всякая живет на свете. Знаете, что поп скажет на это? Он скажет: «Сын мой, не печалься, видно, Богу было угодно забрать твоего родителя». Зачем они нам рассказывают про рай, сами не зная, существует он или нет? Тьфу! Узколобые лицемеры и ханжи! — я расходился не на шутку.
— Слушай, Герман, давай выпьем. Расслабься, чего ты так завелся?
— Наливайте, — отрезал я.
Я выпил, и мне стало немного легче, но опьянение уже чувствовалось прилично.
— Знаешь, Герман, хороший ты парень, — жуя колбасу, сказал Константин Константинович, — но мне все же кажется, что ты слишком узко мыслишь в этом плане.
— Объясните мне! Выскажите мне свою точку зрения, если вы не согласны со мной. Вы сами-то верующий?
— В какой-то мере да, — спокойно ответил Константин Константинович.
— В какой такой мере? Я вас не понимаю, — возмутился я. Потом сам взял бутылку и наполнил рюмки. Константин Константинович косо взглянул на меня, но ничего не сказал.
— Ты хочешь знать мое мнение? Я тебе его скажу. Вера не в попах и свечках заключается. Не в том, кто как к ней относится. Вера заключается в самой вере. Все же остальное есть уже не вера. Понимаешь, о чем я? Всем лицемерным и сладострастным попам-стяжателям рано или поздно воздастся, и они, поверь мне, не имеют никакого отношения к вере. Им по их вере и воздастся. Они не являют собой основу веры. Они те же люди, не более того. Просто кто-то трудится журналистом, а кто-то попом…
— Они что, продавцы рая, продавцы жизни вечной? Это бред. Я с этим категорически не согласен, — прервал я монолог Константина Константиновича.
— Ты опять неправильно понял, — возразил он. — Что ты думаешь, если раньше продавали индульгенции, а убийца, купивший одну, снимет с себя грех убийства? Нет, конечно. Неужели ты считаешь, что если ты своими глазами не видел рая и ада, то их не существует? Ты мне сейчас напомнил Фому-Близнеца из писания. Ад, скажем, это не то место, которое описывает Данте. Это некий субъективный мир. У одного он может быть один, у другого совершенно другой. И не факт, что после смерти ты поймешь, что ты умер. Ты можешь просто появиться в другом месте, скажем, проснуться с определенным количеством воспоминаний, которые ты будешь воспринимать как прошлое, свое прошлое, в единственной жизни и совершенно не догадываться о том, что ты жил до этого кем-то другим.
— Как это? — удивленно спросил я.
— Очень просто. Можешь ли ты сейчас утверждать то, что ты не жил раньше? Ручаюсь, что не можешь. А чем является твои прожитые годы? Воспоминаниями, причем обрывчатыми. Всю нить прошлого ты не сможешь вспомнить никогда. И что, скажем, если я тебя отправлю в другую жизнь, назову тебя Дмитрием и наделю парой тысяч картинок твой мозг, которые ты будешь воспринимать как прошлое. И там, в другой жизни, ты точно также будешь мне утверждать, что ты живешь, как будешь утверждать, что живешь сейчас! И где тут рай, а где ад непонятно. Кажется, что ты вроде живешь, а потом бац, и беды, несчастья пошли чередой, и ты начинаешь говорить: «Я живу, как в аду», или, наоборот, когда все хорошо, ты говоришь: « Я живу, как в раю». И как тут можно разобраться, где ты на самом деле: в раю, аду или в реальной жизни? А чем ад, такой ад, который я тебе описал минуту назад, может отличаться от реальной жизни? Ответь.
— Да ничем, судя по вашим словам, — растерянно буркнул я.
— А где ты сейчас находишься? В раю или в аду или…
— Да не знаю ни черта! — вскрикнул я. — Я понял, к чему вы клоните.
— Вот и славно.
— Но я все равно не верю ни-че-му!
— Твое право. Только вот чему ничему ты не веришь? Вот вопрос.
— Абсолютно ничему!
