Как было не заскучать? «Собака» – был маленький подвал, устроенный на медные гроши – двадцатипятирублевки, собранные по знакомым. В нем становилось тесно, если собиралось сорок человек, и нельзя было повернуться, если приходило шестьдесят. Программы не было – Пронин устраивал все на авось. – Федя (т. е. Шаляпин) обещал прийти и спеть… Если же Шаляпин не придет, то… заставим Мишку (дворняжку Пронина) танцевать кадриль… вообще, «наворотим» чего-нибудь… – В главной зале стояли колченогие столы и соломенные табуретки, прислуги не было – за едой и вином посетители сами отправлялись в буфет. Посетители эти были по большей части «свои люди» – поэты, актеры, художники, которым этот распорядок был по душе, и менять они его не хотели… Словом, в «Собаке» Вере Александровне делать было нечего. Попытавшись неудачно ввести элегантные новшества, перессорившись со всеми, кто носил почетное звание «друга “Бродячей собаки”», и поскучав в слишком скромной для себя и своих парижских туалетов роли, она, по выражению Пронина, решила «скрутить шею собачке». По ночам бессонные бродяги из петербургской богемы перестали будить дворника у ворот, на углу Михайловской и Итальянской, – и труба вентилятора, на которой на страх забредавшим в «Собаку» «буржуям» была зловещая надпись – «Не прикасаться: смерть», – перестала гудеть на узкой лесенке входа на третьем дворе.
На Марсовом поле был снят огромный подвал – не для того, чтобы возродить «Собаку», – чтобы создать что-то грандиозное, небывалое, удивительное. Над подвалом поселилась хозяйка этого будущего «грандиозного и небывалого». Квартира была тоже огромная, с саженными окнами и необыкновенной высоты потолками. Холод в ней был ужасный. Несколькими этажами выше, в квартире Леонида Андреева, – печи топились день и ночь, все было в коврах и портьерах, и все-таки дыхание вылетало изо ртов струйкой пара. Такой уж был холодный дом. А в квартире Веры Александровны не было ни ковров, ни портьер, часто не было и дров, даже окна не все замазаны. С утра до вечера снизу оглушительно стучали молотки каменщиков, с утра до вечера на парадной и черной лестницах обрывали звонки люди, желавшие получить по каким-то счетам, оплатить которые было нечем. Пронин от холода и от нечего делать спал, навалив на себя все шубы, какие только были, а Вера Александровна, завитая и накрашенная, сидела часами у леденеющего зеркала, мечтая, не знаю уж о чем, – о будущем «Привале комедиантов» (так называлось новое кабаре) или о власти над душами…
От холода она куталась в свои широкие пушистые соболя. Впрочем, соболя иногда бывали в ломбарде, и тогда она куталась в одеяла.
– Как, В. А., вам и здесь скучно?
– Очень.
– И тесно?
– Да.
– Что же, будете еще перестраиваться и расширяться?
– Я уже сняла соседний подвал. Летом проломают стену, тогда венецианскую залу будет продолжать галерея. В этой галерее…
Она машет рукой:
– Не знаю, может, и не буду перестраиваться или оставлю все Борису, пусть делает, что хочет. Уеду куда-нибудь…
И высоко подымая нарисованные брови:
– Надоело. Скучно…
Внешность «Привала» была блестящая. Грязный подвал с развороченными стенами превратился действительно в какое-то «волшебное царство». Из-под кружевных масок свет неясно освещал черно-красно-золотую судейкинскую залу; «бистро» оказалось сплошь расписано удивительными парижскими фресками Бориса Григорьева, – смежная зала была декорирована Яковлевым. Старинная мебель, парча, деревянные статуи из древних церквей, лесенки, уголки, таинственные коридоры – все это было удивительно задумано и выполнено. Вера Александровна, в шелках и бриллиантах, торжествующе встречала гостей – ну, каково? Пронин сиял. Наряженный во фрак, он водил посетителей показывать разные чудеса «Привала». Объясняя что-нибудь особенно горячо, он, по старой привычке, хватался за лацканы фрака, чтобы его скинуть. Но только хватался и тотчас же опускал руки. Не то место, не те времена – бывшее в «Собаке» вполне естественным здесь было бы неприличным.
Старые завсегдатаи «Собаки» после первых восторгов были немного охлаждены непривычным для них тоном нового подвала. В «Собаке» садились где кто хочет, в буфет за едой и вином ходили сами, сами расставляли тарелки где заблагорассудится… Здесь оказалось, что в главном зале, где помещается эстрада, места нумерованные, кем-то расписанные по телефону и дорого оплаченные, а так называемые «г. г. члены Петроградского художественного общества» могут смотреть на спектакль из другой комнаты. Но и здесь, не успевали вы сесть, как к вам подлетал лакей с салфеткой и меню и, услышав, что вы ничего не «желаете», только что не хлопал своей накрахмаленной салфеткой по носу «нестоящего» гостя…
…Улыбается Карсавина, танцует свою очаровательную «полечку» прелестная О. А. Судейкина. Переливаются черно-красно-золотые стены. Музыка, аплодисменты, щелканье пробок, звон стаканов… Вдруг композитор Цыбульский, обрюзгший, пьяный, встает, пошатываясь, со стаканом в руках: «Пппрошу слова…»
