Незадолго до войны в Петербург приехал Верхарн. Как водится – его чествовали, и тоже, как водится, чествование вышло бестолковое и даже как бы обидное для знаменитого гостя. То есть намерения были самые лучшие у чествующих, и хлопотали они усердно. Но как-то уж все само собой обернулось не так, как следовало бы. Едва банкет начался, все это почувствовали – и устроители, и приглашенные, и, кажется, сам Верхарн. Несколько патетических речей, обращенных к «дорогому учителю», под стук ножей и гавканье, ни с того ни с сего «ура» – с дальнего конца стола, где успела напиться малая литературная братия. «Сервис» «Малого Ярославца» с запарившимися лакеями в нитяных перчатках, чересчур большое количество бутылок не особенно важного вина… Словом, лучше бы его не было – этого банкета…
Почти всех присутствующих я, понятно, знал, в лицо по крайней мере. И меня удивило, что рядом с Верхарном сидит какая-то дама, совершенно мне незнакомая. Она была вычурно и пышно одета, бриллианты сияли в ушах, серые глаза щурились, маленькие губы улыбались…
Кто это? Я спросил своего соседа, тот не знал. Еще кого-то – то же. Верхарн очень оживленно и любезно, по-стариковски морща нос, разговаривал с этой незнакомкой, не слушая приветственных речей, где через третье слово повторялось «хаос» и через пятое – «космос».
Кто бы она могла быть? Как раз мимо проходил Пронин, знаменитый Пронин – «доктор эстетики», директор «Собаки». Жилет его фрака был расстегнут, на лице блаженство, в каждой руке по горлышку шампанской бутылки…
– Борис, кто эта дама?
Вездесущий «доктор эстетики» пожал плечами:
– Не знаю. И никто не знает. Сама приехала, сама села рядом с Верхарном…
И глубокомысленно добавил:
– Может быть, это жена его или (блаженная улыбка)… или племянница.
Пронин, по-видимому, вскоре убедился в своей ошибке насчет таинственной дамы. По крайней мере, когда в Петербурге, через полгода, появился другой поэтический гость – Поль Фор, Пронин, знакомя его с Верой Александровной, отрекомендовал ее:
– Voilà la maîtresse du Chien…[2]
Он желал сказать – хозяйка «Бродячей собаки». Вера Александровна была уже женой беспутного и веселого «доктора эстетики».
Когда мы познакомились ближе, я услышал от Веры Александровны такие признания:
– Я бы согласилась на какую угодно муку, как андерсеновская ундина – при каждом шаге испытывать боль, точно ходишь по гвоздям, – только бы власть, власть над людьми…
– Власть над душами или… ну, как у исправника или царя?
– Ах, всякую! Мне бы сначала хоть чуточку власти. Даже как у исправника хорошо. Даже такая власть – страшная сила, уметь только воспользоваться…
– Вам бы в Мексику, В. А., там это можно – женщин в губернаторы выбирают.
Но она не слушает.
– Власть, – говорит она протяжно, точно пробуя на вес это слово. – Власть… Над душами? Но ведь всякая власть над душами. Властвовать – над кем-нибудь, значит, унижать его. Унижать его – возвышать себя. Чем больше кругом унижения, тем выше тот, кто унижает…
Она смеется:
– Что вы так на меня смотрите? Это я не сама выдумала – у Бальзака прочла. Или, может быть, у Поисманса…
И таинственно, точно секрет, сообщает:
– Власть – это деньги. Больше всего на свете я хочу денег.
– Все хотят, В. А., – отвечаю я ей в тон тем же таинственным шепотом.
Она топает ногой:
– Перестаньте. Разве я
– Лукреция Борджиа?
– Нет. Тереза Эмбер.
И – «каблуком молоточа паркет»:
– Слаще всего издеваться над людьми.
От стука французского каблучка по полу синие чашки подпрыгивают на лакированном столике. Маленькая, пухлая, точно набеленная, рука протягивает тарелку с кексом…
– Я, конечно, шучу. Я самая обыкновенная женщина. Даже чтобы стать актрисой, у меня не хватило воли. А не то что…
Серые глаза холодно щурятся, накрашенные губы улыбаются. И в улыбке этой – какое-то коварство…
Выйдя замуж за Пронина и став la maîtresse du Chien, Вера Александровна сразу начала все переделывать, изменять и расширять в «Бродячей собаке». И, конечно, на третий месяц заскучала.
