…В большой столовой, под сияющей люстрой, мы пьем токайское из тонких желтоватых рюмок. Стеклянные двери раскрыты в зимний сад, камин жарко горит. И еще – этот ослепительный свет. Все люстры, бра, лампы и в столовой, и в соседних комнатах зажжены, точно для бала. Но хозяин находит, что света еще недостаточно. Он подзывает лакея:
– Зажгите жирандоли.
– Слушаюсь, ваше сиятельство.
Еще четыре высоких хрустальных канделябра вспыхивают по углам сотней свечей.
И хозяин с круглым румяным лицом деревянно улыбается:
– Я не люблю темноты в доме…
Комаровский внимательно слушает наши стихи. Потом читает свои.
Он сидит в глубоком кресле, широко расставив ноги в толстых американских башмаках. Его редкие волосы аккуратно расчесаны. Круглое румяное лицо – лицо немецкого бюргера, вскормленного бифштексами и пивом. На лице благополучие, сытость. Глаза смотрят ясно и сонно.
…Это совершенно больной человек. Такой больной, что доктора разводят руками – как он еще живет. Его сердце так слабо, что малейшее волнение может стать роковым. От неожиданного шума, от вида крови, от всякого пустяка с Комаровским делается обморок. А с обмороком нередко возвращается «то»… Он обречен на скорую смерть – и знает это. Перейти через улицу для него – приключение. Поездка в Петербург – подвиг.
Его единственное страстное желание – побывать в Италии – так же для него неосуществимо, как путешествие на Марс. И он утешается, читая целыми днями путеводители и описания, давно изученные наизусть. И пишет:
Два-три месяца – он живет «спокойно». Мечтает об Италии. Пишет стихи. Ночью бредет на глухую «скамейку самоубийц» в засыпанном снегом парке.
…Когда я здоров, мне ничего не страшно. Кроме мысли, что «болезнь вернется».
…Зажгите жирандоли. Я не люблю темноты в доме…
Два-три месяца. Потом, однажды ночью, он просыпается, окруженный какими-то огненными львами, кричит, отбивается от них. Потом больница, мешок со льдом, смирительная рубашка… Потом, спустя долгие месяцы, новый короткий просвет…
Комаровский недавно выписался из больницы. Припадок был очень тяжел. Думали – не выживет. Нет – выжил. Ровным, чуть деревянным голосом он читает стихи, начатые «там». О чем мог мечтать человек, лежа на койке сумасшедшего дома?..
О Риме, о славе, о Цезаре…
Лампы сияют, от запаха цветов и каминного жара трудно дышать. И ровный голос монотонно читает:
Его поэзия блистательна и холодна. Должно быть, это самые блистательные и самые «ледяные» русские стихи. «Парнас» Брюсова – перед ним детский лепет. Но, как в голосе и улыбке Комаровского, и в этом блеске что-то деревянное. И что-то неприятно одуряющее, как в этой комнате, слишком натопленной, слишком освещенной, слишком заставленной цветами.
…Мы слушаем стихи, пьем токайское, о чем-то разговариваем. Наконец прощаемся. Как приятно вдохнуть полной грудью после благовонной духоты этого дома. Духоты и еще чего-то веющего там – среди смирнских ковров и севрских ваз…
Подморозило. Небо посинело перед рассветом. Через полчаса подадут поезд. Ох, – скорее бы в кровать, после бессонной странной ночи.
Это 1914 год, февраль или март. Комаровский говорил о своих планах на осень. Доктора надеются… Если не будет припадка… Поездка в Италию…
Он развернул газету, прочел, что война объявлена, и упал. Сначала думали – обморок. Нет, оказалось, не обморок, а смерть.
Из Дома литераторов на Бассейной домой, на Каменноостровский, путь немалый. На Троицком мосту я поставил наземь кулек с крупой, за которым путешествовал так далеко, и облокотился о перила отдохнуть.
Небо красное от заката. С моря теплый, влажный, «душистый» ветер. Снег на Неве слипся и обмяк, у берега расплылись желтоватые полыньи. Если погода не изменится, нельзя будет по льду подойти к Кронштадту. Потом начнется ледоход, и Кронштадт станет неприступным. И тогда…
Теплый ветер мягко и сильно бьет в лицо. Пушечные выстрелы – глухие с фортов, резкие с какого-то броненосца, оставшегося «верным революции». Красное небо, тающий снег… И кругом ни души. «Хождение по улицам» – разрешено до шести вечера, а теперь пять, начало шестого. Но со служб все уже разошлись, а прогуливаться вряд ли кому взбредет в голову. Лучше уж посидеть дома. Вот если погода не изменится… Начнется ледоход, Кронштадт станет неприступным. Тогда…
Пора домой и мне. Я взваливаю свой кулек на плечи и прибавляю шагу. Конечно, хождение разрешено до шести, а мне пути минут пятнадцать, но все-таки лучше поторопиться…
