– «Есенин хулиган, Есенин ангел». Вскоре роман танцовщицы и годившегося ей в сыновья «крестьянского поэта» завершился «законным браком». Айседора и Есенин, зарегистрировавшись в московском ЗАГСе, уехали за границу – в Европу, в Америку, из Америки обратно в Европу. Брак оказался недолгим и неудачным…
Весной 1923 года я был в берлинском ресторане Ферстера, на Монтцштрассе. Кончив обедать, я шел к выходу. Вдруг меня окликнули по-русски из-за стола, где сидела большая шумная компания. Обернувшись, я увидел Есенина. Я не удивился. Что он со своей Айседорой в Берлине, я уже слышал на днях от М. Горького.
Я не встречался с Есениным несколько лет. На первый взгляд он почти не изменился. Те же васильковые глаза и светлые волосы, тот же мальчишеский вид. Он легко, как на пружинах, вскочил, протягивая мне руку:
– Здравствуйте! Сколько лет, сколько зим. Вы что же, проездом или эмигрантом заделались? Если не торопитесь, присоединяйтесь, выпьем чего-нибудь. Не хотите? Ну, тогда давайте я вас провожу…
Швейцар подал ему очень широкое, короткое черное пальто и цилиндр. Поймав мой удивленный взгляд, он ухмыльнулся:
– Люблю, знаете, крайности. Либо лапти, либо уж цилиндр и пальмерстон… – Он лихо нахлобучил цилиндр на свои кудри. – Помните, как я когда-то у Городецкого в плисовых штанах, подпоясанный золотым ремешком, выступал? Не забыли? Помните? – Есенин смеется. – Умора! На что я тогда похож был! Ряженый!.. – Да, конечно, ряженый. Только и сейчас в Берлине в этом пальто, которое он почему-то зовет «пальмерстоном», и цилиндре у него тоже вид ряженого. Этого я ему, понятно, не говорю.
Мы идем по тихим улицам Вестена. Есенин, помолчав, говорит:
– А признайтесь – противен я был вам, петербуржцам. И вам, и Гумилеву, и этой осе Ахматовой. В «Аполлоне» меня так и не напечатали. А вот Блок – тот меня сразу признал. И совет мне отличный дал: «Раскачнитесь посильнее на качелях жизни». Я и раскачнулся! И еще раскачнусь! Интересно, что бы сказал Александр Александрович, если бы видел мою раскачку, а?
Я молчу, но Есенин как будто и не ждет от меня ответа. Он продолжает о Блоке:
– Ах, как я любил Александра Александровича. Влюблен в него был. Первым поэтом его считал. А вот теперь… – Он делает паузу. – Теперь многие – Луначарский там, да и многие пишут, что – я первый. Слыхали, наверно? Не Блок, а я. Как вы находите? Врут, пожалуй? Брехня?
Он вдруг останавливается:
– Хотите, махнем к нам в «Адлон»? Айседору разбудим. Она рада будет. Кофе нам турецкий сварит. Поедем, право? И мне с вами удобней – без извинений, объяснений… Я ведь оттого сегодня один обедал, что опять поругался с ней. Ругаемся мы часто. Скверно это, сам знаю. Злит она меня. Замечательная баба, знаменитость, умница – а недостает чего-то, самого главного. Того, что мы, русские, душой зовем…
Поедем, право, в «Адлон». Не хотите? Ну, как-нибудь в другой раз. Следует вам все-таки с ней познакомиться. Посмотреть, как она с шарфом танцует. Замечательно. Оживает у ней в руках шарф. Держит она его за хвост, а сама в пляс. И, кажется, не шарф – а хулиган у нее в руках. Будто не она одна, а двое танцуют. Глазам не веришь, такая – как это? – экспрессия получается… Хулиган ее и обнимает, и треплет, и душит… А потом вдруг – раз! – и шарф у ней под ногами. Сорвала она его, растоптала – и крышка! Нет хулигана, смятая тряпка на полу валяется… Удивительно она это проделывает. Сердце сжимается. Видеть спокойно не могу. Точно это я у нее под ногами лежу. Точно это мне крышка.
Я тороплюсь, меня ждут. Описание танца с шарфом оставляет меня холодным. Мне представляется запыхавшаяся Дункан, тяжело прыгающая с красным флагом по сцене Большого московского театра. Волнение, с которым говорит Есенин, не передается мне. Волнение я испытаю потом, когда прочту, как Есенин повесился на ремне одного из тех самых чемоданов, которые сейчас лежат в его номере «Адлона» – самой шикарной гостиницы Берлина. И еще потом, года два спустя, узнав, что Айседору Дункан в Ницце, на Promenade des Anglais, задушил ее собственный шарф…
Да:
Как не согласиться – бывают…
Я останавливаюсь у подъезда дома, где меня ждут.
– Как? Уже? – удивляется Есенин. – А я только разоткровенничался с вами. Жаль, жаль, как говорит заяц в сказках Афанасьева. Ну, все равно. Со мной ведь всегда так. Только разоткровенничаюсь – сейчас что-нибудь и заткнет глотку. И в жизни и в стихах – всегда. Скучно это. Завидуют мне многие, а чему завидовать, раз я так скучаю. И хулиганю я и пьянствую – все от скуки. Правильно я как-то сам себе сказал:
Ах, до чего скучно! До черта. Ну… до свиданья… я уж со скуки этой закачусь куда-нибудь. Пущу дым коромыслом. Раскачнусь.
Взмах цилиндра, широкая пола «пальмерстона», мелькнувшая в дверцах такси…
