После этой нашей последней встречи Есенин прожил два года с небольшим. Но испытанного и пережитого им за это время хватило бы на целую – долгую, бурную и очень несчастную – жизнь. Было с ним, до 23 ноября 1925 года, много, очень много «всякого».
Был разрыв с Айседорой и одинокое возвращение в Москву. Была новая женитьба и новый разрыв. Было, попутно, много других любовных встреч и разлук. Было путешествие в Персию и «вынужденный отдых»… в лечебнице душевнобольных. Была последняя, очень грустная, поездка в деревню, где все разочаровало поэта. Были, наконец, новые кутежи и дебоши, отличавшиеся от прежних тем, что теперь они неизменно кончались антисоветскими и антисемитскими выходками. Пьяный Есенин чуть ли не каждую ночь кричал на весь ресторан, а то и на всю Красную площадь: «Бей коммунистов – спасай Россию» – и прочее в том же духе. Всякого другого на месте Есенина, конечно бы, расстреляли. Но с «первым крестьянским поэтом» озадаченные власти не знали, как поступить. Пробовали усовестить – безрезультатно. Пытались припугнуть, устроив над Есениным «общественный суд» в Доме печати, – тоже не помогло. В конце концов, как это ни странно, большевики уступили. Московской милиции было приказано: скандалящего Есенина отправлять в участок для вытрезвления, «не давая делу дальнейшего хода». Скоро все милиционеры Москвы знали Есенина в лицо…
Есенин – типичный представитель своего народа и своего времени. За Есениным стоят миллионы таких же, как он, только безымянных «Есениных» – его братья по духу, «соучастники-жертвы» революции. Такие же, как он, закруженные вихрем ее, ослепленные ею, потерявшие критерий добра и зла, правды и лжи, вообразившие, что летят к звездам, и шлепнувшиеся лицом в грязь. Променявшие Бога на «диамат», Россию на «Интернационал» и в конце концов очнувшиеся от угара у разбитого корыта революции. Судьба Есенина – их судьба, в его голосе звучат их голоса. Поэтому-то стихи Есенина и ударяют с такой «неведомой силой» по русским сердцам, и имя его начинает сиять для России наших дней пушкински-просветленно, пушкински-незаменимо.
Подчеркиваю:
Ту былую Россию даже скупой на похвалы, холодный сноб Поль Валери назвал в своем дневнике «одним из трех чудес мировой истории» – Эллада, итальянский Ренессанс и Россия XIX века.
Сознаемся, как это ни горько, что от этого «чуда мировой истории» в нынешнем СССР сохранилось не многим больше, чем от Эллады Фидия… в современной Греции. Достоевский сказал: «Пушкин – наше все». И нельзя было точнее и вернее определить взаимоотношения Пушкина и России до революции. «Наше все» значило, что величие Пушкина равно величию породившей его культуры, что имена Пушкина и России почти синонимы.
Увы! Пушкин и СССР не только не синонимы, но просто несравнимые величины. Нельзя, пожалуй, опуститься ниже по сравнению с уровнем его божественной, нравственной и творческой гармонии, чем опустилась «страна пролетарской культуры», наша несчастная Родина!
Обрести право опять назвать Пушкина «нашим всем», подняться до него – дело долгое и трудное, которое еще очень не скоро удастся России.
Значение Есенина именно в том, что он оказался как раз на уровне сознания русского народа «страшных лет России», совпал с ним до конца, стал синонимом и ее падения, и ее стремления возродиться. В этом «пушкинская» незаменимость Есенина, превращающая и его грешную жизнь, и несовершенные стихи в источник света и добра. И поэтому о Есенине, не преувеличивая, можно сказать, что он наследник Пушкина наших дней.
Кончалась «музыка» в Павловске, начинался сезон в Петербурге. Ничего особенного не случалось – из года в год было все то же. Осень, вернисаж, первый снег, балет, новая книга стихов, крещенский мороз – так до первого дыхания ни с чем не сравнимой петербургской весны, до белых ночей, до новой «музыки»…
Отблеск этого «света» лежит на всех наших воспоминаниях о Петербурге.
Будущий коммунист граф З. открыл в 1911 году в своем дворце институт для изучения искусств.
З. любил, чтобы его звали Herr[9] доктор – он был доктором философии какого-то немецкого университета. В начале войны он в патриотическом порыве отослал свой диплом обратно «коварным немцам». Впрочем, все обошлось благополучно – граница была закрыта, и диплом вернулся к графу. З. по костюму знали многие петербуржцы. Он одевался под тридцатые года, носил баки и старомодный цилиндр. На «вербах» он обходил ларьки, покупая «матрешек» и «американских жителей». Два рослых лакея, одетые гайдуками, шли за доктором философии, неся покупки.
