Этому З. пришла идея института. Сказано – сделано. Несколько комнат дворца были отведены под библиотеку и аудитории. З. с великосветской галантностью сам развез приглашения будущим студентам. Те, что приглашений не получили, могли записываться у директора. Граф принимал просителей лично. Для молодых людей лучшей рекомендацией рвения к искусству был прилизанный пробор, для девиц – миловидность и хороший французский выговор. Косоворотки и синие чулки отвергались беспощадно. Допущенные к занятиям могли пользоваться библиотекой, перенумерованной через десять номеров для солидности. Вскоре начались лекции[10].
Два «гайдука» устанавливают проекционный фонарь. На кафедру входит лектор – элегантный молодой человек. Тема – псевдонародные песни. «Гайдуки» наводят фонарь на экран – бледно и криво рисуется страница какой-то старинной рукописи. «Правей, болван, – шипит директор неуклюжему лакею, – еще… еще прибавь огня…» – «Виноват, ваше сиятельство». – «…Итэк, господа… – цедит лектор, – …здоровое народное творчество одно, а эт-то… эт-то совсем другое… Д-да… Народ – великий художник…
Натяжка! Нелепое преувеличение. Целый подол серебра, т. е. рублей двести… Э-э… за то, что стоит четвертак».
Как и полагается барину, меценату, З. вывез из Италии живописцев для декорирования своего дворца. Декорировали, впрочем, только один кабинет. Зато образцово: девицы, войдя в это святилище, заливались краской и ахали, молодые люди с проборами ржали. Искусство было не первоклассное, но знание предмета и разработка деталей – поразительны. Один из этих итальянцев во время войны вошел в большую моду – он занялся скульптурой: «Вильгельм под русским сапогом», «Немец с союзным младенцем на штыке»… Другой шагнул еще выше. В 1919 году я видел его в Публичной библиотеке: на ломаном языке, размахивая мандатом, он требовал себе все книги о Перовской и все ее портреты. Наркомпрос заказал ему памятник знаменитой революционерке…
Одна из первых студенток этого института, конечно, была NN, знаменитая NN.
Эти стишки Кузмина, исполнявшиеся хором в «Бродячей собаке», привели NN в восторг:
– Ах, Михаил Алексеевич, какой вы милый, что так верно обо мне написали!
– Дорогая NN, я очень рад.
Круг был титулованно-артистический – другого NN не признавала. Сама она звала себя «демонисткой» и все собиралась устроить черную мессу. Но так и не собралась: надо было резать кошку, а NN обожала животных.
Ей было лет тридцать. Наружность? Если бы не перья, ленты, амулеты и орхидеи ее нарядов, NN можно было бы назвать хорошенькой.
Пока были отцовские деньги – была экзотическая квартира на Фурштадтской, где грум с «фиалковыми глазами» разносил гостям кофе и шерри-бренди, ловко шагая через оскаленные морды леопардовых шкур. Потом деньги вышли, и NN переехала со шкурами, но уже без грума в Черняковский переулок, в здание знаменитых бань. С неудобствами новой квартиры ее мирило именно то, что она помещалась в банях. «Не правда ли, как экстравагантно! – Где вы живете? – В бане. Звонят в телефон. – Это баня? Попросите NN. – Сию минуту. Адски шикарно!»
Кстати, имя и отчество были подлинные – родители благоговели перед классицизмом.
У Паллады – чай. Титулованно-эстетическое общество. Три четверти гостей – тоже поэты. Все они сочиняют стихи в смешанном стиле Бальмонт – Кузмин. Переписывают в сафьяновые тетрадки, читают на пятичасовых чаях, потом печатают в «Сириусе» на самой лучшей бумаге. Сам автор, преодолев стыд, разносит книгу на «комиссию» в книжные лавки. Приказчик презрительно морщится, вертит типографский шедевр: «Оставьте пяток… возьмем парочку… Расчет через шесть месяцев».
Через шесть месяцев автор получит обратно свои книги, увядшие, засиженные мухами, с порванными обложками. Не беда! Надо только переменить обложку – и будет второе издание…
Хозяйка, откинувшись на диване с папироской в зубах, рассказывает, «как ее принимали»… в Тирасполе. Ведь она – артистка. Декламирует Бальмонта и «танцует» босиком его стихи.
– Ах, как меня принимали – цветы, овации, шампанское…
– Мой кузен Бубенчиков там предводитель, – вставляет курносый лицеист.
– Бубенчиков?.. Такой крупный, интересный?.. Как же! Он в меня влюбился… Он говорил – останьтесь у нас, будьте звездою Тирасполя… Но разве я могу жить без Петербурга, без белых ночей…
NN не только артистка, она еще пишет сонеты. Цезура в них не всегда в порядке, но зато сколько демонизма!
Пьют чай. Курят. Болтают. Разговор сам собой переходит на темы, скользкие во всяком другом обществе, но вполне естественные здесь.
– …Картина Лаврова выставлена в Парижском салоне…
– Как я рада, – восклицает хозяйка. – Он талантливый мальчик… Он был моим… другом. Барон, достаньте из шкатулки мой список…
