Она перелистывает маленькую золотообрезанную книжку.
– Вот. Лавров… № 49… в позапрошлом году…
– А теперь который номер, NN?
– Семидесятый. Когда будет семьдесят пять, я буду справлять юбилей. – И она нежно прижимает к губам свою записную книжку. – Это моя душа – она переплетена в человеческую кожу…
Восемь часов вечера. У подъезда останавливаются собственные и извозчичьи сани. Гости раздеваются по петербургской привычке у швейцара и подымаются во второй этаж. Их встречает молодой человек в смокинге, с голубой гвоздикой в петлице – распорядитель вечера. В большой гостиной расставлены, как в театре, венские стулья. Это домашний спектакль, но не какой-нибудь чеховский «Медведь», а полупьеса-полубалет семнадцатилетнего гения. Другой гений – двоюродный брат автора – написал музыку, третий – его товарищ – декорации в бледно-сиреневых тонах. Балерины – сестра и ее подруги. Главную – мужскую – роль играет незаменимая NN.
Приглашенные – цвет петербургского искусства. Вот H. Н. Врангель, вот Судейкин, вот Гумилев… Гости рассаживаются. Гаснет люстра. Взамен ее вспыхивает что-то серебристо-голубое. Густо напудренный, но красный даже сквозь пудру автор музыки ударяет по клавишам.
Первая картина. Поэт – один. Он повторяет монотонные слова: «Печаль – печаль… Снег – снег… Любовь – любовь…» Потом читает:
Вдруг – ослепительный свет. За сценой барабан и крики «гип-гип ура». Композитор делается багровым от усилия, музыка – оглушительной. Потом – молчание. Входит коммивояжер – NN – с хлыстом в руках: «Где тут американский бар – я хочу сода виски!»
…Семь барышень босиком танцуют странный танец. Семь голубых цветов падают с потолка к их ногам…
Почетные гости первых рядов давно сидят, уткнувшись лицами в носовые платки. Кое-где заглушенный смех переходит в явный. Монокль прыгает в глазу Врангеля. Лицо Ахматовой перекошено от усилия сохранить серьезность.
В задних рядах – родственных – шепот, смесь гордости и недоумения… «Декадентское, но очень мило…» – «Charmant, charmant…» Одна мамаша возмущается: «Что сегодня с Машенькой – ведь она всегда так чудно танцует вальс…»
Их было очень много, надушенных и томных поэтов с хризантемами в петлице. Их внешность без ошибки свидетельствовала об изяществе музы. Поэты «Божьей милостью» должны были пьянствовать и ходить оборванными, «народные» – в сапогах бутылками, футуристы – в кофте, так полагалось. Отступления принимались враждебно и товарищами, и публикой. Футуристическая карьера Бенедикта Лившица не удалась, потому что он носил котелок и гетры.
Футуристы жили коммуной в пустой и холодной квартире на Петербургской стороне. Мебели не было – сидели на чемоданах, спали на соломе. Ходили они повсюду тоже скопом, пугая встречных страшным видом. Огромные братья Бурлюки, такой же Маяковский и рядом тщедушный Хлебников и Крученых.
Футуристы с утра пили водку – кофе в их коммуне не полагалось. Прихлебывая «красную головку», стряхивали папиросный пепел в блюдо с закуской. Туда же бросались и окурки. Крученых, бывший по домашней части, строго следил за этим. Насорят на пол – приборка. А так – закуску съедят, окурки в мусорный ящик, и посуда готова для обеда.
За «кофе» толковали о способах взорвать мир и о делах более мелких. Как-то Хлебников ночью связал по ногам и рукам спящего Давида Бурлюка и хотел его зарезать; перед сном они поспорили о славянских корнях. Крученых совещался, что ему «читать» на предстоящем вечере – просто ли обругать публику или потребовать на эстраду чаю с лимоном, чай выпить, остатки выплеснуть в слушателей, прибавив: «Так я плюю на низкую чернь». Коммуна была за лимон.
Потом шли по делам – занимать деньги у доктора Кульбина, покровителя футуристов, подбирать обложку для «Садка судей» под цвет Исаакиевского собора, требовать интервью с «Игрушечной маркизой» – в журнале для женщин.
Давид Бурлюк, мозг школы, оставался дома, готовился к лекции о Репине. Он надевал куцый сюртук, сжимал в огромном кулаке крошечную лорнетку, вращал одним глазом (другой был вставной) и перед зеркалом репетировал вступление:
– Репин, Репин, нашли тоже – Репин. А я вам скажу (рычание), что ваш Репин… – Тут он делал привычное движение локтем в защиту от апельсинов и сырых яиц. Потом, церемонно кланяясь, выходил читать «на бис»:
За Калинкиным мостом, очень далеко, жила баронесса Т. Она писала стихи и печатала их под псевдонимом в собственном журнале.
Когда ночью загулявшей компании не хотелось расходиться, а ехать было некуда, кто-нибудь предлагал: поедем к баронессе.
