Капитанъ-поручикъ Квасовъ и ему подобные часто теперь поминались и ставились въ примръ, часто грэзились во сн, часто подвигали на всякое незаконное дяніе многихъ солдатъ многихъ полковъ. Часто христолюбивый воинъ, въ особенности подъ хмлькомъ, кричалъ на весь ротный дворъ:
— Онъ дворянинъ, вишь…. Вонъ нашанскій Акимъ Акимычъ тоже дворянинъ изъ сдаточныхъ!
— Я простой, вишь, солдатъ, мужикъ? Встимо! Да вонъ и капитанъ Квасовъ тоже не изъ князьевъ….
И существованіе лейбъ-компаніи какъ бы напустило особаго рода непроницаемый туманъ во всхъ обыденныхъ отношеніяхъ офицеровъ изъ мужиковъ съ рядовыми изъ дворянъ съ первыхъ же дней царствованія Елизаветы. И до сихъ поръ, чрезъ двадцать лтъ слишкомъ, ни т, ни другіе, не могли еще вполн распутаться, доискаться истины и уяснить себ взаимныя права.
— Лейбъ-компанцы — не примръ!… говорили разсудительные.
За послднее же время на эти слова сталъ слышаться солдатскій отвтъ, хотя еще и новый, робкій, но заставлявшій нкоторыхъ призадумываться.
— Квасовъ — не примръ, вишь. Ну, покудова и не примривай, а обожди мало и, гляди, паки примримъ.
Вотъ именно подобную обстановку, духъ и бытъ нашелъ въ русской казарм генералъ прусской арміи, принцъ Георгъ Голштинскій.
Принцъ уже собирался узжать, когда ему предложилъ маіоръ Текутьевъ видть арестованныхъ Орловыхъ. Онъ только презрительно двинулъ плечомъ и даже не отвтилъ. Въ душ же онъ побаивался войти къ нимъ. Не ровенъ часъ!
Сумрачный, бормоча себ что-то подъ носъ, Жоржъ остановился снова на томъ же крыльц, окруженный всми офицерами, и сталъ, разставя ноги, какъ бы въ раздумьи. Офицеры, по мр его прогулки по семейникамъ, снова понемногу пристали къ нему и образовали теперь свиту любопытную изумленную и видимо вполн недоумвающую.
«Зачмъ же ты прізжалъ?!» говорили вс эти лица и старые, и молодые.
Объясненіе воспослдовало! И тотчасъ это объясненіе пронеслось по казарм, какъ громовой ударъ.
— Объясните имъ, Генрихъ, заговорилъ принцъ по-нмецки, — что эдакъ продолжаться не можетъ. Бабы, жены, дти, скотъ, птица, рухлядь, и все подобное… Все это не атрибутъ воина. Объясните толково!… Все это будетъ выгнано вонъ, по сосдству на квартиры, или продано. Перегородки будутъ уничтожены и солдаты будутъ спать въ общихъ горницахъ…. За порядокъ, чистоту и дисциплинъ будутъ отвчать предо мной не одни ротмейстеры, а вс господа офицеры.
Фленсбургъ тотчасъ же громкимъ и слегка самодовольнымъ голосомъ передалъ по-русски смыслъ распоряженія принца, но въ боле рзкихъ выраженіяхъ, обидныхъ и для офицеровъ, и для солдатъ, прислушивавшихся изъ темнаго корридора.
— Такъ не воины живутъ. Эдакъ и свиньи жить не захотятъ!… прибавилъ Фленсбургъ. — Вс эти солдатки — причиной разврата и распутства. Офицеры заняты только картами и билліардами въ трактирахъ и всякимъ скоморошествомъ, доводящимъ ихъ до безстыжихъ поступковъ, въ род послдней мерзости арестованныхъ господъ Орловыхъ, за которую они, впрочемъ, и отвтъ примрный на-дняхъ дадутъ… Всему этому его высочество желаетъ положить предлъ. Гвардейцы — не стадо свиней! A если они имъ и уподобились, то его высочество поставитъ себ священнымъ долгомъ…. Фленсбургъ запнулся и, глядя прямо на лица всхъ, прибавилъ:- напомнить вамъ, что вы — люди, гвардейцы, а не скоты неразумные…
— А-ахъ!… раздалось въ кучк офицеровъ съ какой-то странной неуловимой интонаціей.
Это опять былъ Квасовъ.
Это восклицаніе прервало тотчасъ потокъ краснорчія наперсника принца.
Онъ смолкъ и обернулся къ принцу, какъ бы говоря: я кончилъ!
Покуда Фленсбургъ говорилъ, принцъ глядлъ себ на кончики сапоговъ и только двигалъ бровями какъ бы въ тактъ мрной и звонкой рчи своего любимца.
Какъ раздалось среди офицеровъ восклицаніе: А-ахъ! Жоржъ заморгалъ, поднялъ глаза и благодушно подумалъ:
«Какъ говоритъ?! Поетъ! Даже въ этихъ деревяшкахъ, въ дикихъ людяхъ, чувство вызвалъ!»
И принцъ обратился къ адьютанту.
— Сказали все, милый Генрихъ?
— Все-съ. Надо бы еще опредлить имъ время, когда ротный дворъ долженъ принять законный видъ. Иначе оно такъ протянется до лта. Дать имъ мсячный срокъ? Довольно!..
— Wie sagt man: Monat?
— Мсяцъ… невольно шепотомъ отвтилъ Фленсбургъ изъ чувства приличія.
— Ну… Ну… обратился Жоржъ ко всмъ офицерамъ. — Ну! Фотъ… Отинъ міэсясъ! Отинъ міэсясъ и эти на то коніэсъ. Sagen Sie, biette… какъ-то жалостливо прибавилъ онъ Фленсбургу.- Jch komme nickt dazu!
— Его высочество желаетъ сказать, что чрезъ мсяцъ всему этому вашему срамному житью долженъ быть конецъ. Чрезъ мсяцъ чтобы все было по новому!
Офицеры отвчали гробовымъ молчаніемъ: вдь не они, а солдаты живутъ въ казарм!
При послднихъ словахъ адьютанта, принцъ кивнулъ головой и прибавилъ:
— Фотъ! фотъ! Затмъ онъ сдлалъ какъ-то ручкой, повернувъ ее ладонью вверхъ, и сталъ тихо и осторожно спускаться съ крыльца.
Громадная колымага принца, выписанная изъ Вны, осталась и дожидалась его на улиц, ибо прохать въ ворота на внутренній дворъ не могла. Принцъ, а за нимъ и Фленсбургъ, сопровождаемые всми офицерами, прошли дворъ при гробовомъ молчаніи.
