После прихода к власти большевиков, начался знаменитый этап уплотнения. Большинство из нас знакомо с ним по произведению Михаила Булгакова «Собачье сердце». В книге уплотнение показано, как абсолютное зло. В реальности ситуация выглядела не так однозначно. В большинстве случаев квартиры не принадлежали людям, которые в них проживали, будь это высокий государственный чиновник или знаменитый на весь мир профессор. Львиная доля жилья находилась в руках малочисленного количества арендодателей, безбедно живущих на получаемые со сдачи квартир доходы. Вот у этих капиталистов и были экспроприированы квадратные метры, после чего и было проведено знаменитое уплотнение. Для небольшого процента людей это действительно ухудшило жилищные условия, но огромному числу рабочих семей позволило выбраться из гниющих бараков.
То лихо проносились, то нескончаемо тянулись годы советской власти. Во время НЭПа кое-где была восстановлена частная собственность на жильё. Но НЭП оказался мерой недолгой, и уже в 29-ом году все квартиры стали коммунальными. При этом из-за быстро шагающей по стране индустриализации и вызванному ей притоку сельского населения, санитарная норма жилья в Ленинграде только сокращалась. А потом была война и блокада, здесь было не до жилищных проблем. Ближе к концу 50-х годов, наконец, был поднят вопрос массового строительства. На окраинах Ленинграда активно заработали жилищные комбинаты, но и приток населения на невские берега не становился меньше. Так что к моменту крушения Советской империи огромная часть населения Ленинграда по-прежнему проживала в коммунальных квартирах, и не только в центре города, но и в спальных районах.
Одна из таких коммунальных квартир на северо-западе Санкт-Петербурга стала первым домом для меня и Никиты. Это была трёхкомнатная квартира в типовой многоэтажке. Никита с Людой (его мама) проживали в большой комнате. Нам с мамой досталась комнатушка поменьше. В ещё одной маленькой комнате жила татарка по имени Альфия. Пять человек – совсем неплохой вариант для коммунальной квартиры. Петербург начала 90-х годов славился своими необъятными «коммуналками», в некоторых могло одновременно проживать по несколько десятков человек. Недаром Санкт-Петербург получил неофициальное звание – «Коммунальная столица». На фоне этих человеческих муравейников наша квартира казалась царством простора. Благодаря этому мы избегали привычных для «коммуналок» скандалов из-за очереди в туалет и прочих бытовых неурядиц.
Никиту я знал всегда. Ну если и не всегда, то уж точно с того момента, когда начал осознавать себя частью окружающего мира. Я был старше его на год. Не секрет, что в детстве даже такая незначительная разница довольно ощутима. Когда я уже вовсю бегал по квартире, представлявшейся мне целым миром, Никита только начинал вяло ползать по огромной тахте. Зато когда мама тащила меня, закутанного в несколько слоёв одежды, в ясли, Никита мирно посапывал на всё той же излюбленной тахте. Естественно, я не упускал возможности воспользоваться своим преимуществом в физической силе. Если мне, например, нравилась Никитина соска, то я с наглым нахрапом вытаскивал её изо рта младшего товарища и употреблял по назначению добытый трофей.
Со временем мы подружились. Нам нравились одни и те же мультики, у нас были одинаковые увлечения, мы даже совершали совместные преступления. У Альфии в комнате всегда хранился пакет с конфетами, которые предназначались для угощения уважаемых гостей очередного из многочисленных татарских праздников. Этот пакет на протяжении нескольких лет служил для нас манящей сладостной наградой. Чтобы добраться до него приходилось составлять хитроумные планы, некоторые из них заканчивались успехом. Уходя из дома, Альфия закрывала комнату на ключ, так что добыть сладкий приз можно было, только когда она покидала свои жилые метры для краткосрочных вылазок в туалет, ванную или на кухню. В такие моменты Никита отправлялся в караул, а я пробирался прямиком в комнату, где выхватывал из заветного пакета несколько конфет и, сломя голову, нёсся в безопасное место, где мы с Никитой делили добычу.
Несмотря на то, что мы очень много времени проводили вместе, уже тогда наши характеры сильно отличались. Я был спокойным усидчивым мальчиком, Никита, в свою очередь, отличался гиперактивностью и частыми сменами настроения. Он мог ни с того ни с сего распсиховаться посреди какой-нибудь игры, устроить скандал и какое-то время ни с кем не разговаривать. В такие моменты мне говорили, что я должен быть примером для младшего друга. Но сейчас я понимаю, что невозможно стать примером для человека, который видит мир совсем в других тонах. К тому же он был отходчив. Подувшись в своём углу минут десять, Никита с надменным видом возвращался, садился неподалёку, а вскоре, как ни в чём не бывало, возвращался к прерванному развлечению.
