«Удивительны бывают судьбы русских композиций. Несколько лет назад П. И. Чайковский написал концерт для скрипки, посвященный г. Ауэру. Концерт этот хотели играть гг. Гржимали, Ауэр, Венявский, Иоахим, Котек, Соре – и все им мешало. Наконец г. Бродский первый исполнил этот концерт в Европе. <…> Случилось это несколько недель тому назад в Вене, и мы спешим сообщить нашим читателям о впечатлении, произведенном на немецкую публику этим русским произведением. Немецкая музыкальная критика признает этот концерт одним “из самых оригинальных и наиболее эффектных современных концертов для скрипки”. Adagio концерта признается за “истинную жемчужину”, eine wahre Perle. “Старики”, а, может быть, и “русофобы” пытались шикать; но “все известные музыканты и любители” поднялись со своих мест и “демонстративно аплодировали”; гром рукоплесканий покрыл единичные выражения протеста. Нельзя не поблагодарить г. Бродского, профессора нашей Консерватории, за то, что он пропагандирует за границей произведения наших лучших композиторов; заручившись успехом концерта П. И. Чайковского в Вене, г. Бродский намеревается постоянно играть этот концерт всюду. Правда, что для этого нужна “колоссальная техника”, но это именно та техника, которой владеет г. Бродский»[603].
Были и резко отрицательные рецензии, среди них особо выделяется статья известного австрийского критика Эдуарда Ганслика, выступившего с самой разгромной рецензией на произведение Чайковского[604]:
«Скрипачу А. Бродскому дали плохой совет выступить с этим концертом перед венской публикой. Русский композитор Чайковский, конечно, необычный талант, но форсированный, производящий неудобовкушаемые, безразборные, безвкусные вещи. Все, что мне из них известно (пожалуй, за исключением довольно легко текущего и пикантного D-dur’ного квартета), есть странная смесь оригинальности и грубости, счастливых мыслей и безотрадной утонченности. Таков же его новейший длинный, претензионный скрипичный концерт. Некоторое время он течет музыкально и не без вдохновения, но грубость скоро врывается и не покидает первой части до конца. Скрипка уже не играет, но скребет, дерет, ревет. Можно ли вообще чисто передать эти страшные трудности, не знаю; но, конечно, г. Бродский, пробуя воспроизвести их, замучил нас не менее, чем самого себя. Адажио со своей мягкой славянской тоской снова нас примиряет, покоряет, но оно скоро кончается, уступая место финалу, который нас переносит в грубое мрачное веселье русского церковно-престольного праздника. Мы видим ясно дикие, пошлые рожи, слышим грубые ругательства и обоняем сивуху. Фридрих Фишер однажды, говоря о чувственной живописи, выразился, что бывают картины, которые “видишь, как воняют”. Скрипичный концерт Чайковского приводит нас в первый раз к ужасной мысли – не бывают ли и музыкальные пьесы, которые “слышишь, как воняют”»[605].
Будучи под огромным впечатлением от мужественного и рискованного поступка Бродского, Чайковский принял решение посвятить ему свой скрипичный концерт вместо Ауэра. Узнав адрес скрипача, Чайковский поблагодарил его уже напрямую[606], а позднее подарил Бродскому свой портрет с дарственной надписью:
«
и двумя начальными тактами главной партии первой части[607].
Премьера концерта в России состоялась в Москве в шестом концерте Всероссийской художественно-промышленной выставки 8 августа 1882 года. Так случилось, что приглашение участвовать получили и Котек, и Бродский. Чайковский, будучи обиженным на своего друга, настоял на кандидатуре Бродского. В итоге желание Петра Ильича было удовлетворено, и российская премьера Скрипичного концерта прошла также с участием Бродского. Дирижировал Ипполит Альтани. Сам композитор присутствовал на этом концерте – собственно, в этот раз он впервые живьем услышал свое сочинение. Концерт имел большой успех и вызвал целый шквал восторженных рецензий. Котек узнал об этом уже из газет и, догадываясь о причинах своего неучастия в концерте, писал композитору:
«Дорогой Петруша!
