Из “Голоса” узнал я, что концерт, данный на выставке из твоих сочинений, имел громаднейший успех, и что ты присутствовал на этом концерте. Я порадовался успеху самым искренним образом. Но что меня не мало удивило, это то, что Бродский сыграл твой скрипичный концерт. Ни Ты, ни Юргенсон не упомянули об этом ни слова. К сожалению, г[осподи]н фельетонист “Голоса” именно об этом номере программы говорит очень мало, и я, надеюсь, ты мне больше сообщишь. Расскажи – каково было исполнение, какая часть больше всего понравилась, так ли все звучит, как тебе хотелось, и проч. Кроме этого я Тебя очень попрошу сообщить, кто устроил мне эту штуку. То ли само Муз[ыкальное] Общество. Если ты – я не буду ни в малейшей претензии. Напротив, я рад даже этому, ибо надеюсь, что ты этим уменьшил немножко твою досаду на меня. Если я буду здоров и жив, успею еще не раз сыграть, но если Муз[ыкальное] Общ[ество] устроило само или себе, тогда это совсем другое дело. Тогда это свинство со стороны Бродского и Губерта и Муз[ыкального] Общ[ества], и у меня будет желание со временем посчитаться с ними. Надеюсь, что Ты не откажешь мне в этой просьбе. Узнай – я все равно узнаю»[608].
Тем не менее Котек вскоре также исполнил концерт в Первом симфоническом собрании Московского отделения РМО 30 сентября 1882 года. Взаимные небезосновательные обиды и недопонимание, возможно, явились одной из главных причин разрыва отношений между Котеком и Чайковским.
Лишь два года спустя, в октябре 1884 года, узнав, что Иосиф смертельно болен, Чайковский решил вновь возобновить отношения. В конце 1884 года Чайковский писал брату Анатолию:
«Я узнал, что у
Через две недели Петр Ильич уже был в Давосе, где провел неделю. В письме брату Модесту композитор сообщал:
«Я уехал из Давоса с сознанием, что превосходно поступил, навестивши бедного Котека. Ты не поверишь, до чего он воспрянул духом и как он счастлив. Что касается его здоровья, то первое впечатление было обманчиво; состояние его очень серьезно, и на этой неделе были три дня ужасные, когда он не переставал кашлять (самым убийственным образом) и совсем лишился того ужасного хрипа, который заменяет ему голос. Теперь опасаются не столько грудной, сколько горловой чахотки. Самый дурной признак серьезности его болезни – это ежедневная лихорадка. Я сделал все возможное для него: был тайно от него у доктора и просил, в случае если он найдет Давос неподходящим, отправить его на
Иосиф Котек умер в возрасте двадцати девяти лет в Давосе 23 декабря 1884 года/4 января 1885-го. Чайковский узнал страшную новость на следующий день: «В самый сочельник утром я получил телеграмму о смерти Котека. Кроме того, что это известие поразило и сильно опечалило меня, – на меня еще легла тягостная обязанность уведомить несчастных родителей о потере любимейшего старшего сына, бывшего уже и в материальном отношении поддержкой бедной семьи. Три дня целых я не решался на нанесение им страшного удара!.. Судя по ответной телеграмме, они в совершенном отчаянии…»[610]
Немного оправившись, отец Котека прислал Петру Ильичу письмо:
«Многоуважаемый Петр Ильич!
Не нахожу слов для выражения нашей благодарности за Ваше теплое участие в нашем несчастии, которое поразило нас своей неожиданностью и привело в невыразимое отчаяние!
Мы хотя и тревожились постоянно, но жили надеждой, что он поправится, и к этому, кажется, клонился ход его болезни, по крайней мере он сумел нас в этом уверить и успокоить… И вдруг такой удар, такая невознаградимая незаменимая потеря!!.. Вы были его другом, я знаю и чувствую это, тем легче Вы поймете наше горе!..
Спасибо Вам еще раз, за Вашу дружбу и хорошее отношение к нашему незабвенному сыну! Спасибо за Ваше посещение его в Давосе! Это было последней радостью в его короткой жизни. Жалко лишь нам, что умер он один без друзей и родных. <…>
Зато позвольте пожелать Вам всего лучшего в мире. <…>
Впоследствии Чайковский помогал материально семье, оплачивал обучение младших братьев Котека в университете.
Концерт для скрипки с оркестром стал одновременно кульминационным моментом и причиной разрыва непростых отношений Чайковского и Котека. После смерти друга композитор в альбоме «Сан-Ремо» у изображения ущелья Шадрон, где они вместе гуляли во время работы над концертом, сделал запись на французском, которая переводится: «Несчастный любимый друг!!! Как все это мне напоминает твою короткую и прекрасную жизнь!!!???»[612]
