1. Я, Новикова, обязуюсь отданные внаем помещения меблировать своею мебелью и вообще снабдить его, Чайковского, всеми необходимыми хозяйственными вещами, каковыми и представить ему, Чайковскому, право безвозмездного пользования. – Подробная опись всем вещам должна быть вручена мною, Новиковой, ему, Чайковскому, ныне, а не при подписании сего договора, а прием оных им, Чайковским, должен последовать в день его приезда на вышеозначенную дачу. – 2. Все принятое по описи обязан я, Чайковский, сдать в том же самом виде, как приму, а за все утраченное, испорченное и сломанное заплатить по стоимости или немедленно возобновить на свой счет. – 3. В счет наемной платы обязуюсь я, Чайковский, выдать ей, Новиковой, при подписании сего условия, пятьсот рублей, а остальные пятьсот рублей первого июня месяца сего года; в противном случае вправе она, Новикова, от найма мне, Чайковскому, отказать и наемную плату взыскать, а я, Чайковский, обязуюсь… помещения очистить и все принятые по описи вещи сдать ей, Новиковой, или уполномоченному от нее лицу. – 4. Я, Чайковский, и все те лица, которые будут проживать у меня, должны иметь законные на житель[ство] виды, которые и должны быть своевременно предъявляемы куда следует, для прописки и отметки, за всякие упущения посему предложить должен я, Чайковский, принять всю ответственность на себя. – 5. Я, Чайковский, имею право передать дачу, если почему-либо она окажется мне неудобной, на тех условиях, заключенных мной, Чайковским, с ней, Новиковой. – 6. От огня иметь мне, Чайковскому, и всем живущим и служащим у меня лицам величайшую осторожность. Страхование имущества не лежит на моей, Чайковского, обязанности. Договор сей выполнять нам, Новиковой и Чайковскому, и правопреемникам нашим свято и ненарушимо, подлинному находиться у меня, Новиковой, а мне, Чайковскому, получить копию»[614].
Петр Ильич заселился в Майданове 14 февраля 1885 года. В письме Надежде фон Мекк он сообщал:
«Первое впечатление от местности было приятное: дом стоит на возвышении, на берегу реки, в красивом местоположении и имеет сзади обширный парк. Но зато дом в первую минуту привел меня в некоторое отчаяние. Я привык жить если и не всегда в роскошных помещениях, но, во всяком случае, в чистых, приличных. В здешнем же доме я нашел только претензию на роскошь, пестроту, безвкусие, грязь и непомерную запущенность. Конечно, следовало сначала посмотреть и не полагаться на рекомендации… К тому же, дом огромный, холодный, неуютный. Кое-как мы с Алексеем устроились в трех комнатках. Теперь уж начинаю привыкать и мириться с этой обстановкой. Но зато, что за наслаждение, что за чудный отдых доставляет мне это одиночество, эта тишина и свобода!!! Какое счастие быть у себя! Какое блаженство знать, что никто не придет, не помешает ни занятиям, ни чтению, ни прогулкам!.. Я понял теперь раз навсегда, что мечта моя поселиться на весь остальной век в русской деревне не есть мимолетный каприз, – а настоящая потребность моей натуры. <…> Погода стоит изумительно чудная. Днем, несмотря на морозный воздух, почти весеннее солнце заставляет снег таять, а ночи лунные, и я не могу Вам передать, до чего этот русский зимний пейзаж для меня пленителен!!»[615]
Помимо Алексея Софронова в доме был повар, а также приходила прачка.
Почувствовав себя дома, Чайковский стал целенаправленно покупать вещи, собирать книги и ноты, заимел подписки на ряд журналов как российских, так и европейских. Сам факт владения собственной библиотекой был для Чайковского непременным атрибутом, связанным для него с понятиями семьи и дома, которых он большую часть жизни был лишен.
Модест Ильич вспоминал: «При наивности институтки во всех практических вопросах существования Петр Ильич, конечно, не мог лично заведовать устройством своего маленького хозяйства и поручил это своему слуге Софронову. Сам он впутывался в дело, только приобретая или совершенно излишние вещи (так он купил пару лошадей, от которых вскоре не знал, как отделаться, старинные английские часы, оказавшиеся негодными), или книги и ноты для своей библиотечки. До этого последние были собственностью primi occupantis, теперь же он стал удивлять избалованных его уступчивостью близких лиц заявлением своих прав на обладание книг, требовал возврата похищенного, отдавал в переплет. Как дитя, долго совершавшее воображаемые экскурсии на картонных лошадках, не помнит себя от счастия, когда его посадят на “всамделишную”, так Петр Ильич радовался каждому новому приобретению для своего “всамделишного” дома, с ребяческим довольством кичился, что у него “свой повар”, “своя прачка”, “свое серебро”, “свои скатерти”, “своя собака” (Волчек-дворняжка) и, поколику все это было “своим”, расхваливал, считая исключительно прекрасным. Кроме портретов и образов, все остальное движимое имущество его, зачалось с этой поры»[616].
