Петр Чайковский полностью

Предыстория была такова. Еще в 1890 году при посредстве немецкого издателя Даниэля Ратера, с которым Чайковский был знаком и тесно сотрудничал, одним из его зарубежных импресарио стал Бернхард Поллини (Барух Поль), немецкий певец (баритон) и театральный деятель. В 1874 году Поллини стал директором Гамбургского городского театра[804], переживавшего в то время кризис, как в финансовой, так и в художественной сфере. Отреставрировав здание и проведя коренную административно-художественную перестройку всей работы, Поллини за время своей службы превратил Гамбургский театр в один из ведущих художественных коллективов Германии.

Поллини, который несколько лет руководил итальянской оперной труппой в Петербурге и Москве, был хорошо известен в России, и сам также изнутри знал жизнь русского музыкального театра, его репертуар и традиции. Став импресарио Чайковского, он решил осуществить постановки его сценических произведений в немецких театрах. Намечались постановки ряда опер Чайковского и балета «Спящая красавица». Первой осуществлена была постановка оперы «Евгений Онегин» в Гамбурге.

Изначально планировалось, что дирижировать премьерой будет сам автор. К его приезду хор, оркестр и солистов готовил тогдашний молодой 32-летний капельмейстер Гамбургской оперы Густав Малер – в будущем величайший композитор и дирижер рубежа XIX–XX веков, считающийся во многом продолжателем традиций Чайковского.

Для Петра Ильича была запланирована лишь одна репетиция до премьерного спектакля. Можно считать, что она должна была стать чисто ознакомительной для композитора и участников постановки, которая в музыкально-художественном отношении уже была сформирована Малером. Чайковский сразу же после знакомства с исполнителями написал племяннику Владимиру Давыдову, дав оценку подготовленной с ними Малером партитуры его оперы:

«Вчера была единственная репетиция, которою я дирижировал перед сегодняшним спектаклем. Опера прекрасно разучена и недурно поставлена, но вследствие перемен в речитативах, обусловленных немецким языком, я поневоле сбивался и путал и, несмотря на все уговаривания, отказался от дирижерства, ибо боюсь погубить дело. Кстати, здесь капельмейстер не какой-нибудь средней руки, а просто “гениальный” и сгорающий желанием дирижировать на первом представлении. Вчера я слышал под его управлением “Тангейзера”. Певцы, оркестр, Поллини, режиссеры, капельмейстер (фамилия его Малер), все влюблены в “Евгения”. Но я все-таки сомневаюсь, чтобы гамбургская публика сразу пленилась им. В постановке много смешного в костюмах, декорациях и т. п.»[805].

Поскольку участие Чайковского в спектакле было широко разрекламировано, публику у входа встречал специальный анонс, в котором сообщалось:

«Господин надворный советник П. Чайковский, который прибыл в Гамбург продирижировать премьерой своей оперы “Евгений Онегин”, нездоров и потому поручил господину капельмейстеру Малеру руководить представлением, однако он будет присутствовать на нем.

Гамбург, 19 января 1892 г. Дирекция»[806].

Спектакль прошел с большим успехом:

«Вчера состоялось 1-ое представление “Онегина”. Успех, кажется, был, т. е. меня вызывали после каждой картины, но мне казалось, что рукоплескания были жидковаты. Впрочем, оно и не удивительно: в “Онегине” нет ничего бьющего на эффект. Исполнение было положительно превосходное. Особенно хороша Татьяна (Fr. Bettaque); в высшей степени симпатична, грациозна и умна. Она играла с необыкновенным тактом. Няня очень понравилась публике, но с нашей точки зрения была смешна своим костюмом и суетливостью. Онегин недурен; Ленский хорош, остальные все тоже хороши, а главное, великолепно разучено и исполнено, с чисто немецкою добросовестностью. В постановке очень много забавного (напр[имер], во время мазурки выезжает везомый мужиками с необыкновенной прической какой-то как бы воз с цветами, и все дамы хватают оттуда цветочки и накалывают их кавалерам), – но в общем она вовсе не особенно фальшива и несогласна с русской действительностью. Костюмы и декорации так себе»[807].

После «Онегина» между Чайковским и Поллини произошел весьма курьезный инцидент. В знак признательности импресарио отправил Чайковскому подарок – ящик водки. Однако получить его оказалось непросто: на таможне возникли проблемы, и Чайковский попросил Юргенсона, который вел его дела, помочь разобраться: «Голубчик! Потрудись распорядиться, чтобы в таможне получили 24 бутылки превосходнейшей водки, посланной мне Гофратом[808] Поллини. Боюсь, что придется чертову сумму по тарифу заплатить, – но делать нечего»[809].