6/18 декабря 1892 года на сцене Императорского Мариинского театра в Санкт-Петербурге состоялась премьера сразу двух сочинений Чайковского: оперы «Иоланта» и балета «Щелкунчик». Постановщиком балета из-за нездоровья Мариуса Петипа стал другой выдающийся балетмейстер – Лев Иванов. На следующий день после спектакля композитор писал брату Анатолию: «Опера и балет имели вчера большой успех. Особенно опера всем очень понравилась. Накануне была репетиция с государем. Он был в восхищении, призывал в ложу и наговорил массу сочувственных слов. Постановка того и другого великолепна и в балете даже слишком великолепна, – глаза устают от этой роскоши»[819].
Так два произведения, работа над которыми далась Чайковскому так тяжело, как никогда, вышли в свет и имели с самого начала большой успех у публики. В какой конкретно момент концепция «Щелкунчика» стала именно концепцией Чайковского, а не «иллюстрацией музыкальных пряников», сказать сложно. Но то, что, выполняя балетмейстерский план Петипа, композитор вкладывал в музыку те «роковые вопросы бытия», которым в том или ином виде посвящены все его произведения, – безусловно. Также безусловно, что «Иоланта» и «Щелкунчик» сложились для Чайковского и в общую музыкально-драматургическую концепцию. Ведь в финале оперы прозрение Иоланты открывает ей не только наполненный красками мир, но и реальную жизнь, которая может сильно отличаться от того «доброго» мирка, в котором героиня существовала до сих пор. В «Щелкунчике» же пробуждение Клары (Мари) разрушает ее мир красочных сказочных грез, оставляя ее наедине со сломанной куклой.
В декабре 1892 года Петр Ильич сразу из Петербурга уезжает в Европу. Остановившись в Берлине, Чайковский принял важное для себя решение – отказаться от симфонии ми-бемоль мажор: «Просмотрел я внимательно и, так сказать, отнесся объективно к новой своей симфонии, которую, к счастию, не успел инструментовать и пустить в ход. Впечатление самое для нее нелестное, т. е. симфония написана просто, чтобы что-нибудь написать, – ничего сколько-нибудь интересного и симпатичного в ней нет. Решил выбросить ее и забыть о ней. Решение это бесповоротно, и прекрасно, что оно мной принято. Но не следует ли из этого, что я вообще выдохся и иссяк? Вот об этом-то я и думал все эти три дня. Может быть,
Композитор направился в Монбельяр, чтобы после 44-летней разлуки увидеться со своей детской воспитательницей Фани Дюрбах. У нее Петр Ильич встретил Новый, 1893 год. Общение с Фани было очень сильным эмоциональным переживанием для композитора, что он сам полностью осознавал: «Впечатление я вынес необыкновенно сильное и странное, волшебное: точно будто на 2 дня перенесся в сороковые годы.
Из Монбельяра Чайковский отправился в Париж, где прожил неделю, избегая знакомых, «стараясь всяческими средствами заглушить снедающую меня тоску»[822]. Далее Петр Ильич отправился в Брюссель, где у него состоялся концерт, который имел блестящий успех, но сам композитор не мог насладиться собственным триумфом: «Я нахожусь все это время в каком-то отвратительном настроении, переживаю какой-то нравственный кризис, из которого или выйду победителем, т. е. получу новые силы и новую охоту марать бумагу, или же побежденным, т. е. подам в отставку и начну доживать век по[-]маленьку. <…> Брюссельский концерт мой прошел очень удачно, но я невероятно скучал там и боролся с желанием плюнуть и удрать»[823].
Увы, до возвращения домой было еще далеко – прямо из Брюсселя композитор направился с гастролями в Одессу. Здесь у Чайковского было пять концертов, а также он присутствовал на репетициях и премьере своей оперы «Пиковая дама» в Одесском оперном театре. Как раз во время этих репетиций художник Николай Дмитриевич Кузнецов написал с натуры живописный портрет композитора.
