Чайковский, практически только обустроившись, начал преподавать в классах Московского отделения Императорского Русского музыкального общества. О том, как попасть на занятия к молодому преподавателю, все желающие могли узнать из объявления в газете «Русские ведомости»: «Класс теории музыки П. И. Чайковского открывается с 14-го сего января по вторникам и пятницам, в 11 часов утра на Моховой, в доме Воейковой; о чем доводится до сведения желающих поступить в означенный класс. Плата с ученика 3 рубля серебром в месяц».
Поначалу все для Петра было новым, непривычным, иногда интересным, иногда комичным, иногда чуждым. «Вообще же к Москве я едва ли когда-нибудь привыкну; мне все кажется, что я в нее попал как-то случайно. Дороговизна здесь на все неимоверная, так что я не знаю, как благодарить судьбу за свободную комнату, предложенную мне Рубинштейном»[173], – сокрушался он в первое время. При этом практически всем своим родным Петр с юмором поведал, как был удивлен тем, какое количество молодых девиц пришло поступать в его класс теории музыки: «Признаюсь, я ужаснулся при виде такого громадного количества кринолинов, шиньонов и т. п. Но не теряю надежды, что мне придется пленить этих фей, так как вообще здешние дамы ужасно страстны»[174]. На рассказ сына в той же манере ответил ему отец: «Второе твое письмо на первой странице заставило меня улыбнуться, я вообразил тебя сидящим на кафедре, тебя окружают розовые, белые, голубые, кругленькие, тоненькие, толстенькие белолицие-круглолицие барышни, отчаянные любительницы музыки, а ты им читаешь, как Аполлон сидел на горке с арфой или с лирой, а кругом грации, так же точно, как твои слушательницы, только голенькие или газом закрытые, слушали его песни… Очень бы мне любопытно было посмотреть, как ты сидишь, как конфузишься и краснеешь»[175].
Наконец и семья Чайковского пришла к осознанию, что его новая профессия все же сможет его прокормить. До родных стали также доходить отклики публики и суждения о том, что талант Петра очевиден. Так, уже спустя полгода после исполнения «Характерных танцев» на Павловском вокзале, его старший брат Николай сообщил отцу:
«Петю разумеется не застал, но начинающаяся его музыкальная слава уже живет в Петербурге, я в этом мог убедиться на другой же день моего приезда туда, подслушав разговор двух совершенно мне не известных господ. Они восторгались его фантастическими танцами[176], которые играл летом Штраус, и вообще его необыкновенными музыкальными способностями»[177].
Буквально в первое время в Москве Чайковский познакомился с людьми, которые будут так или иначе принимать участие в его судьбе практически до конца жизни. Среди них Николай Дмитриевич Кашкин – известный музыкальный критик, преподаватель в музыкальных классах Московского отделения РМО, а впоследствии профессор консерватории.
Другом и соратником на всю жизнь для Чайковского стал Петр Иванович Юргенсон – основатель крупнейшего в России музыкального издательства. Он не только стал для композитора основным издателем, но и с определенного момента вел все его финансовые дела. Как бы ни складывались личные и деловые обстоятельства Юргенсона, он всегда находил возможность помочь Чайковскому или выручить его.
Важнейшим человеком в жизни Петра стал Николай Григорьевич Рубинштейн. Его роль в судьбе молодого человека не ограничивалась только тем, что тот приобрел крышу над головой и работу. Чайковский благодаря Николаю Рубинштейну попал в совершенно новую для себя интеллектуальную и артистическую среду. Современники запомнили Николая Григорьевича как кудрявого блондина среднего роста, коренастого телосложения, «взглядом и лицом выражавшим непоколебимую энергию, что шло вразрез с его ленивой манерой произносить слова и приемами избалованного лентяя-барчука»[178]. Как предполагал Модест Ильич Чайковский: «Последнее, может быть, происходило оттого, что Николай Григорьевич почти не знал сна. Неустанный и могучий труженик, он в то же время был… неисправимый игрок и, намаявшись с раннего утра в консерватории, ехал сначала куда-нибудь к знакомым, а затем в клуб, откуда только поздней ночью, почти утром, возвращался домой. Вследствие этого между работой и картами ему всегда хотелось спать, а мне только и приходилось видеть его в это время»[179].
