«Путешествие совершил благополучно. Известие о покушении на государя дошло до нашего поезда уже на той станции, где мы пили чай, но только в очень неясном виде; мы уже вообразили, что государь умер, и одна близ сидевшая дама даже проливала по этому случаю слезы, а другая восхваляла необыкновенные качества души будущего государя. Только в Москве я узнал, в чем дело»[192].
Это было первое покушение на царя-освободителя. Оно было совершено Дмитрием Каракозовым 4 апреля 1866 года. Террорист выстрелил в императора, когда тот после прогулки с племянником герцогом Лейхтенбергским и племянницей принцессой Баденской направлялся от ворот Летнего сада к своей карете. Каракозов стрелял почти в упор, но промахнулся. Считается, что террориста ударил по руке, а следовательно, спас государя, шапочный мастер Осип Комиссаров, который тут же получил самые высокие почести, награды и потомственное дворянство. Он упоминается и в письмах Чайковского: «Разговоры все теперь вертятся на покушении против государя, и Комиссаров сделался в один день величайшею знаменитостью; в московском Английском клубе его единодушно избрали в почетные члены и послали ему золотую дворянскую саблю»[193].
Конечно, это было потрясение для всего общества, реакция была самая бурная, Чайковский этому был непосредственным свидетелем:
«Вся Москва теперь в страшном волнении по поводу покушения на жизнь государя; овации здесь происходят невообразимые; вы прочтете в “Моск[овских] ведомостях”о том, что было, напр[имер], третьего дни в Большом театре (давали “Жизнь за царя”), где и я присутствовал. По-моему, московская публика в порыве энтузиазма превзошла пределы благоразумия. Опера собственно и не шла, ибо, как только поляки появлялись, весь театр вопил: “Вон поляков” и т. д. В последней сцене 4 акта, когда поляки должны убить Сусанина, актер, исполнявший эту роль, начал драться с хористами-поляками и, будучи очень силен, многих повалил, а остальные, видя, что публика одобряет такое посмеяние над искусством, над истиной, над приличием, – попа`дали, а торжествующий Сусанин удалился невредим, махая грозно руками и при оглушительных аплодисментах москвичей. Согласись, что это превышает всякое вероятие»[194].
С марта месяца Чайковский работал над Первой симфонией соль минор «Зимние грезы» – первым самостоятельным произведением после окончания консерватории. О своей работе над ней Петр рассказал в письме брату Анатолию в день своего 26-летия 25 апреля:
«День мой теперь сделался довольно регулярен и по большей части проводится следующим образом. Встаю между 9 и 10 часами; валяясь в постели, разговариваю с Руб[инштейном] и потом пью с ним чай; в 11 часов или даю урок до 1 ч[аса] или сажусь за симфонию (к[ото]рая, между прочим, идет вяло), и таким образом, сижу в своей комнате до половины третьего… домой всегда возвращаюсь часов в 12; пишу письма или симфонию, а в постели долго читаю. Сплю в последнее время отвратительно; мои апоплексические ударики возобновились с большею силою, чем прежде, и я теперь уже, ложась спать, всегда знаю, будут они у меня или нет, и в первом случае стараюсь не спать; так, напр[имер], третьего дни я не спал почти всю ночь. Нервы мои расстроились опять донельзя, причины тому следующие: 1) неудачно сочиняемая симфония; 2) Руб[инштейн] и Тарновский, которые, заметив, что я пуглив, целый день меня пугают самыми разнообразными способами; 3) не покидающая меня мысль, что я скоро умру и даже не успею кончить с успехом симфонии; словом, я, как обетованного рая, жду теперь лета, ибо надеюсь, что в Каменке обрету спокойствие, забвенье всех неудач и здоровье. Со вчерашнего дня перестал пить водку, вино и крепкий чай»[195].
Работа над симфонией продвигалась тяжело, порой даже мучительно, что непосредственно отражалось на физическом и психологическом состоянии композитора. Накладывались и жизненные обстоятельства – Чайковский несколько месяцев мечтал о поездке вместе с младшими братьями к сестре в Каменку на летние месяцы. Но возникли проблемы с дорогой, соединяющей Москву и Киев, и некоторые денежные трудности. Надежда добраться в Каменку стала постепенно исчезать. Об этом Чайковский подробно написал Александре Ильиничне:
